(navigation image)
Home American Libraries | Canadian Libraries | Universal Library | Community Texts | Project Gutenberg | Children's Library | Biodiversity Heritage Library | Additional Collections
Search: Advanced Search
Anonymous User (login or join us)
Upload
See other formats

Full text of "Sabbataĭ T͡sevi [microform] : tragedii͡a v 3-kh aktakh 6-ti kartinakh s prologom i epilogom"

»^. 








ІМАСЕ ЕѴАШАТЮЫ 
ТЕ$Т ТАКОЕТ (МТ-3) 








■?, 



А 




1.0 


1*1 

!Т 136 

■ •В 

1.4 


2.5 


І.І 


2.0 

1.8 
1.6 


1.25 



150тт 



// 




^ іІРРЫЕО ІМ^ѲЕ 

= 1653 Е. МРІМ 8ТРЕЕТ 
РОСНЕЗТЕРр МГ 14809 
ТЕЬ С716) 482-0300 
РОХ С718) 288-5989 




МІСКОРІЬМЕВ 2002 



ВУТНЕ 



ѵіѵо шзтітитЕ 



РОК ;Е\ѴІ8Н КЕ8ЕАКСН 



МЕ\Ѵ УОИК, КУ 



Кергосіисііоп тау поі Ье тасіе 
ѵѵііЬоиІ регтІ88Іоп. 



СОРѴКІСНТ 



Тііе соругіёііі: Іаѵѵ оГШе Ііпііеё Зшіез (ТШе 17, 
ЦКІТЕО 8ТАТЕ8 СООЕ) ёоѵегпз іЬе такіп§ оГ 
рЬоІосоріез ог оіЬег гергосіисііопз о^соругі^Ы таіегіаіз. 

Ііпсіег сегіаіп сопсііііопз зресіГіесі іп іЬе 1а\ѵ, ІіЬгагіез 
ап(і агсЬіѵез аге аиіЬогігесі 1;о йігпізіі а рЬоШсору ог оіЬег 
гергоёисііоп. Опе о^іЬезе зресіГіеё сопсііііопз із іЫі іЬе 
рЬоІосору ог гергосіисііоп із поі; 1;о Ье "изеё іот апу 
рифозе оіЬег ХЪап ргіѵаіе зШсіу, зсЬоІагзЬір, ог гезеагсЬ." 
І!" а изег такез а геяиезі ѣг, ог Іаіег изез, а рЬоІосору ог 
гергоёисііоп ^ог рифозез іп ехсезз оГ ":Гаіг изе," іЪаХ изег 
тау Ье ІіаЫе ѣг соругі^Ьі іпй-іп^етепі;. 



ТЬіз іпзіішііоп гезегѵез іЬе п%Ы Іо гейізе іо ассері а 
соруіп^ огсіег ІГ, іп ііз ]и(і§етепІ, йіІГіИтепІ оГіЬе оМег 
ѵѵоиЫ іпѵоіѵе ѵіоіаііоп о^соругі^Ьі; 1а\ѵ. 



ѴГОВІ8Н ВИАМА 



РI^Е8ЕКVАТIОN 



РКОІЕСТ 



ВІВЫОСКАРІС КЕСОКВ ТАКОЕТ 



УІѴО Ш8ТІТиТЕ РОК Ш\\а8Н БШ8ЕАКСН 



ѴІВВІ8Н ВКАМА АТ ѴІѴО ЫВКАКѴ 

Мазіег пе§а1іѵе Зіога^е КитЬег У-2002- / о 2 ^ . ^ / 



АзсЬ, 8Ьа1от, 1880- ЗаЬЬаІаі Тзеѵі: іга§е(1ііа ѵ 3-кЬ акіакЬ 6-Іі каіііпакЬ 8 
ргоіоёот і ерііоёот. 8.-РеІегЬигё" : І2ё. "ЗЫроѵпік", 1908. 3 р.1.. 11-101 р. ; 24 
ст. /10352(Ѵі1па); ЫХѴН01-В12740 



МІСКОРІЬМЕО ВѴ 



ТНЕ ѴІѴО ШЗТІТиТЕ РОЯ ;е\ѵі8н кезеаясн 



ЫЕАѴ УОКК, ЫѴ 



Рііт 8І2е: 
Ітаёе Ріасететепі 
Кесіисііоп Каііо 
Ваіе Ріітіпё Ве§ап: 



35 тт тісгоГіІт 



ПА 
10Х 



^//г$/г г 



А8СН, ЗНОЬЕМ . . . 



8НАВВАТАІ Т8ЕѴІ 




РЕТЕКВиКО: 1908 



11-101 р. 



_ До"'*'** '"**?ѵ* ' 



;'Ѵ>'іѵ:;ік 









■'ѵ^ѵ '.•'«? 



■^і-^^Л. 



'•!*■-•.>• 







г '^ * 



:ь .•5-. :•■=;; 



'^іі 



'#^*, 






;>*--'^»-г>*а 




:5І 



^Ш 



^' 



р ^ * * ѵ-''*^- * 



Іі^§^ 



Ч?' 



«'' 3, ^ ': -1 *-3 



^"і 



Г^^^Г 



■ • Г. : 







і:, іі^ ■ 



« - •V і-в' 




1-Ѵ- 



• 4* * щ . 



:< ■•-': 




ѵ/ 1 



*!■"•■:■•'. . 



^?ІР^?^ 





^■*3^ 



- 



> . 



• 



г 






^ 






ЛИХЕ Р АТѴРНО- 

Хі^ОЛОЕ СТВБННЫБ 

АЛЫ1АП4ХИ 

и 3 ААТЕЛЬ СТЬА. 

•ІЫИПОБНИКГЬ. 



і 



І 
^ 
^ 







КІѴОІІШПЯБ РОК ІЕѴІЗН ХЕ5БАКСН 



ѴіІпаСоІІессіоа 



КНИГ^ 5 



МіСКОРОЯМ 



ОПЕТЕР в УРГОЬ 

1 9 О ^ 



КНИГА ПЯТАЯ. 

содержаніе: 



ШАЛОМЪ АШЪ. Сабватаи Цеви. Трагедія въ трехъ 
актахъ и 6 карт, съ прологомъ и эпилогомъ. 



Ш 



К. БАЛЬМОНТЪ. Литва. 



Стихотворенія. 






III. 

С. СЕРГѢЕВЪ-ІДЕНСКІЙ. Береговое. 

ЛЕОНИДЪ АНДРЕЕВЪ. Разсказъ о семи повѣшен- 
•ныхъ. 



'^г??^ 



ШААомтэ лшг> 



^ 



,•-, к-« 



СЛ Б БЛТДИ 

ЦЕЬИ 

тРАгсдІя ьг> ;^лктАУг> 

б'-*' КАРТИНАХЪ 
СЬ ПРОсЛОГОМЪ 

и 

ЭПИ,ЛОГОМ13 







г» г» г» г^ г» г» г» ^ г^ ^^ппппп^^ 



.-«•-.:; „^. -^і. 









Шаломъ Ашъ — Саббатай Цеви. Право собственности 
внѣ Россіи закрѣпдево за авторомъ во всѣгь странахъ, гдѣ 
это допускается существующими законами, а также въ Соеди- 
ненныхъ Штатахъ Сѣверной Америки. 

Гг. переводчиковъ просятъ обращаться за разрѣшеніемъ на 
переводъ н за справками къ представителю автора С. Фишеру - 
по адресу: 5. РізсЬег Ѵегіав. Вегііп, 



^ 



і 



I 






,Мессія, сынъ Давидовъ, 
можетъ сойти въ міръ только 
тогда, когда всѣ станутъ праве- 
дниками или всѣ грѣшниками". 

(Талмудь Вавилонскій). 



^ 



1 



у 



ДѢЙСТВУЮЩІЯ ЛИЦА: 



і\ 



Саббатай-Цеви. 
Авраамъ Яхини — его пророкъ. 
Самуилъ Примо — его секретарь. 
Мордухай Хасидъ — его апостолъ. 
Матафія Ашкинази — его апостолъ. 
Шерифъ-Б аши-Іосифъ Рафаилъ — его 
сторонникъ. 

Натанъ Азати — его пророкъ. 
Сара — его пророчица. 

-, ^ ^ I его прежнія жены. 

Рахиль ) 

Неемія К о э н ъ — пророкъ Божій. 

І-ЫИ 

2-ой [ старики. 
З-ій ) 

1-ЫЙ 
2-ой 

3-ій 
1-ый I 

2-ой 
• » 

З-ш 

Богомольный Еврей. 
Старый В ысокій Еврей. 
Хахамъ-Баши-Гвидамъ. 
. Шейхъ-Уль-Исламъ, — верховный мулла. 

Каймакамъ Адріанополя. 

і-ып I доода^нные отъ польскихъ евреевъ. 

2-ой ] 

Исаакъ Нааръ 1 два посланника отъ 

Авраамъ Перейра | Амстердамскихъ евреевъ. 
Народъ, мужчины, женщины, юноши и дѣьушки, 
мальчики и дѣвочки. 

Дѣйствіе въ Іерусалимѣ, Каирѣ и Адріанополѣ. 
Время: 2-ая половина ХѴІІ-го столѣтія. 



кабалисты. 



пророки. 



11 



ПРОЛОГЪ. 



ь 



'т^:^:^^ 



^^^аылвм 



ЗАПАДНАЯ СТѢНА. 



Высокая старая стѣна. Большія четырехугольныя 
каменныя плиты лежать нагроможденныя — точно над- 
гробный памятникъ надъ народомъ. Изъ щелей растетъ 
дикая трава; узловатыя вѣтви, поросшія мохомъ, на- 
вѣваютъ печаль уже издали — точно онѣ выросли изъ 
молитвъ и слезъ, влитыхъ въ камень... Темныя, сѣрыя 
пятна на сгЬнахъ — словно мертвыя лица дикихъ су- 
ществъ; схоронивъ глубоко въ себѣ великую тайну 
изгнанья, стѣна одиноко высится надъ мѣстностью, 
то опускаясь, то поднимаясь. Тамъ, гдѣ она начи- 
нается, качаются четыре сосны. Далеко за стѣной под- 
нимается бѣлая гора. Вершина горы невидна, Тамъ и 
сямъ на горѣ растугъ отдѣльныя оливковыя деревья, 
сожженныя солнцемъ и пылью. Вся поверхность горы 
покрыта рухнувшими надгробными плитами. На пе- 
реднемъ планѣ у стѣны безъ обуви сидятъ на землѣ 
евреи, держать въ рукахъ большіе молитвенники; въ 
разныхъ мѣ'.:тахъ въ ущельяхъ скалы видны зажженныя 
восковыя свѣчи; евреи сидятъ и читаютъ «Плачъ 
Іереміи». Канунъ ТізсЬа-ВеаЬ (годовщина разрушенія 
храма). На всемъ лежитъ особый жуткій свѣтъ — какъ 
передъ грозой. 

і-ый Старикъ читаетъ вслухъ стихъ изъ «Плача 

Іереміи» на извѣстный мотивъ. 

«Вспомни, Господи, что съ нами сдѣлалось. При- 
никни и воззри на поруганіе наше». 



15 



Н а р о д ъ за нимъ. 

«Вспомни, Господи, что съ нами сдѣлалось. При- 
никни и воззри на поруганіе наше». 

2-ой Старикъ изъ другого угла. » 

«Наслѣдіе наше перешло къ чужимъ, домы наши 
къ иноплеменникамъ». 

Народъ повторяетъ. 

«Наслѣдіе наше перешло къ чужимъ, домы наши 
къ иноплеменникамъ». 

3-ій Старикъ тихимъ голосомъ. 

«Сиротами стали мы, нѣтъ отца, матери наши, какъ 
вдовы». 

Народъ. 

«Сиротами стали мы, нѣтъ отца, матери наши, какъ 
вдовы». 

На горѣ показывается С а б б а т а й-Ц е в и со своими 

учениками. 

Саббатай-Цеви къ ученикамъ. 

Взгляните на эту стѣну, что стоить между нами и 
Богохмъ. Это грань между ними и жизнью. Послушайте 
эти молитвы, которыя бьются точно обезкрыленные 
голуби и не могутъ подняться къ вратамъ милосердія. 
И они молятся ей и вливаютъ въ нее свои молитвы. 
Эти слезы, точно дождевыя капли, падаютъ на камни. 
И самыя пламенныя ихъ мольбы въ этихъ камняхъ 
точно незамѣтныя дуновенія вѣтра. Ни одна песчинка 
не дрогнетъ въ стѣнѣ, ни одно пятнышко не измѣ- 



16 



' 



' \ 

)> 



няетъ своей формы. Не видно ни малѣйшаго при- 
знака, что ихъ плачъ услышанъ. Между ними стѣна! 
И я вижу, какъ души ихъ порываются вверхъ и, 
точно подкошенныя приговоромъ смерти, онѣ без- 
сильно цѣпляются за выступы стѣны, превращаясь въ 
пыль, которую вѣтеръ уносить вмѣстѣ съ пылью 
згьь^и. (Къ ученикамъ). Взгляните на эту стѣну, что 
стоить между нами и Богомъ. Въ ней нѣмѣютъ ихъ 
молитвы, ихъ порывы, ихъ роптанія, ихъ дѣтскій 
плачъ, ихъ отчаяніе и страданіе сердца. 

Онъ обращается къ народу у стѣны. 

Я пришелъ къ вамъ, чтобы разрушить эту стѣну, 
стоящую между вами и Богомъ. Я соберу ваши обез- 
крыленныя молитвы, я ихъ очищу и исцѣлю и возьму 
ихъ съ собой на небо и искуплю ваши блуждающія 
души, повисшія на стѣнѣ, превратившіяся въ пыль. 
И вмѣстѣ съ собою я приведу ихъ въ царство совер- 
шенства. Я разорву путы, которыми безъ вины связали 
ваши руки. Я сниму съ вашихъ головъ проклятье, 
которымъ вы безъ грѣха — прокляты. И я вдохну 
живой духъ въ ваши молитвы, чтобы могли онѣ воз- 
носиться. Въ души ваши я вдохну жизнь, и я не- 
чисть и грязь стряхну съ одеждъ вашихъ. Блескомъ 
и великолѣпіемъ я облеку васъ. И дамъ вамъ отъ 
духа моего и отъ слова моего, и станете вы дѣтьми 
Бога — ибо вѣдь истинно вы дѣти Божіи. 

Чувствую: настаеть годъ, близится день, предо- 
пределенный Богомъ моимъ для воскресенія духа 
моего, когда передасть Онъ мнѣ Его слово, Его мощь. 
Въ тоть день Онъ черезъ своего пророка возвѣститъ 
мнѣ начало моего царства. Чувствую: близится это 
мгновеніе. Я скажу свое слово — и поколѣнія мертве- 
цовъ отъ начала міра до послѣдняго дня встануть на 
ноги и поклонятся мнѣ. Я вдохну въ нихъ свое слово^ 
и они оживутъ. и я исторгну васъ изъ этого міра, 
имѣющаго свое начало и свой конецъ, и приведу васъ 



17 



въ міръ вѣчный, безконечный. И черезъ меня духовныя 
силы ваши получать просторъ. И вы уразумѣете 
Бога. И личность человѣческая — земная, замкнутая 
въ тѣсныхъ предѣлахъ начала и конца, черезъ меня 
возвысится до предѣловъ небесныхъ, вѣчныхъ, и ваши 
души черезъ меня вознесутся къ жизни въ вѣчномъ 
сіяніи неба и Бога... 

Ждите меня. Близится время. Чувствую, что цар- 
ство мое настаетъ. Я жду только слова и мощи 
Божіей. 

Скрывается со своими учениками за гору. Народъ 

нѣкоторое время остается неподвижнымъ и смотритъ 

на его медленно удаляющійся силуэтъ. 



і-ый Старикъ. 

У насъ еще не было никакого знаменія. Ни одинъ 
пророкъ еще не явился. Мы знаемъ только то, что 
велѣли дѣлать намъ наши мудрецы. Сегодня годов- 
щина разрушенія храма. Давайте дальше читать «Плачъ 
Іереміи». 

Люди берутся снова за молитвенники. Темнѣетъ. 
Одинъ у другого зажигаютъ свѣчи. 



2-ой Старикъ читаетъ. 

«Отцы наши грѣшили, ихъ уже нѣтъ, а мы несемъ 
наказаніе за ихъ беззаконія». 



і-ый Старикъ. 



Кто это? 



2-ой Старикъ. 

Неизвѣстно кто онъ и откуда онъ пришелъ. Вотъ 
ужъ съ нѣкотораго времени его видятъ то здѣсь, то 
тамъ, и онъ говорить о Мессіи, который долженъ 
притти вскорѣ, въ пять тысячъ четыреста восьмомъ 
году по предопредѣленію Бога. 

3-й Старикъ. . 

Его видятъ только въ свяшенныхъ гробницахъ, въ 
пещерахъ, въ стѣнахъ, вездѣ онъ со своими учениками 
плачетъ, и молится и постится, и скорбитъ и купается 
въ Іорданѣ, и поднимается на Масличную гору, и 
смотритъ всегда туда, на вершины Галаада. 

2-ой Старикъ. 

Кто знаетъ, моясетъ избавленіе въ самомъ дѣлѣ 
близко. Можетъ Богъ сжалился надъ своимъ наро- 
домъ. (Стонетъ). Въ Польшѣ, говорятъ, начались муки 
рожденія Мессіи. 



• Народъ за нимъ. 

«Отцы наши грѣшили, ихъ уже нѣтъ, а мы несемъ 
наказаніе за ихъ беззаконія». 



3 А н А в Ѣ с ъ» 



18 



19 



КАРТИНА ПЕРВАЯ. 
На Царскихъ гробницахъ Іерусалима. 



:1 



і ! 



Широкій просторный дворъ, мощеный камнемъ, 
окруженъ высокими, старыми стѣнами, изъ которыхъ 
растутъ деревья; на стѣнахъ видны черныя и бѣлыя 
пятна; отъ нихъ вѣетъ древностью. Налѣво— широкая 
лѣстница на улицу. По обѣимъ сторонамъ лѣстницы 
черныя отверстія глядятъ на стѣны, это — «тікѵѵ^ы» 
изъ дождевой воды. Здѣсь омывали покойниковъ пе- 
редъ погребеніемъ. Въ глубинѣ полуразрушенныя ко- 
лонны отъ уцѣлѣвшей полуразрушенной террасы. 
Круглый осколокъ скалы вмуравленъ въ отверстіе 
пещерЫ; обращенное къ двору. Темнѣетъ. Сумерки. 

Четыре высокія ели растутъ надъ пещерой. На 
двухъ рухнувшихъ колоннахъ у входа въ пещеру си- 
дятъ Рахиль и Лея— двѣ прежнія жены Сабба- 
тая-Цеви. Сѣрый сумракъ мѣшаетъ женщиналіъ 
видѣть другъ дружку. 

Голосъ Саббатая-Цеви. Изъ пещеръ доносится 

его имя. 

Я поднимаюсь на гору, 

Я спускаюсь въ долины, 

Встрѣчаю Меллисельду — 

Дочь короля. 

Она приходить изъ купальни. 

Ея волосы мокры, 

Ея лицо, какъ блескъ ножа, 

Ея глаза, какъ стрѣлы, 

Ея губы — кораллы, 

Ея тѣло — молоко. 



23 



) 



!! 



Лея, какъ бы про себя. 

Онъ поетъ о черной королевѣ, съ черной короной 
на головѣ. Это та, которая вынесла меня изъ моей 
кровати въ брачную ночь. 

Рахиль, какъ бы про себя. 

Когда онъ купается въ морѣ или поднимается на 
горы, я какъ бы сама въ морѣ и на горахъ. Неза- 
мѣченная я прошла мимо него. 

Лея, замѣтивъ ее. 
Кто ты, моя маленькая сестрица? 

Рахиль. 

Я прихожу съ востока изъ города Измеръ. Мнѣ 
было 14 лѣтъ, когда меня повели подъ вѣнецъ съ 
нимъ. Мое гѣло мать купала въ козьемъ молокѣ. 
1 паза мои я мыла въ драгоцѣнномъ маслѣ,— а онъ пе 
смотрѣлъ, не видѣлъ меня. Въ морѣ онъ купался на 
горы поднимался. Почему ты моихъ черныхъ глазъ 
не видѣлъ? Почему ты тѣла моего не замѣчалъ? — ты 
вѣдь стоялъ со мной подъ вѣнцомъ, ты вѣдь на- 
крылъ свадебнымъ покровомъ мои волосы. 

Лея. 

Поди ко мнѣ, моя маленькая сестрица, положи го- 
лову ко мнѣ на колѣни. 

Рахиль. 
Кто ты? Я боюсь тебя. 

Лея. 

Не бойся меня. Какъ и ты, я была съ нимъ подъ 
вѣнцомъ и ложе его раздѣляла. Изъ одного кубка 
мы пили вино. Я сдѣлалась его женой только обря- 
домъ вѣнчанія, но любви его не знала. 



24 



Рахиль. 

Его тѣло было ароматно, какъ благовонное масло, 
какъ райское яблоко, которое отецъ достаетъ въ дни 
кущи. Я чувствовала благовонія, исходящія отъ рукъ 
его. Богъ не благословилъ меня. Я не была до- 
стойна его. 

Лея. 

По ночамъ я только слышала однѣ его молитвы, 
однѣ только пѣснопѣнія. 

Рахиль. 

Ты тоже была его женой.> Кто ты, что удостои- 
лась этого.^ 

Лея. 

Мой отецъ Самуилъ Тируди, изъ города Сало- 
никъ. Наша семья происходитъ изъ Португаліи. Вмѣ- 
стѣ съ арабами пришли мы въ Испанію. Наши бо- 
гатства не въ деньгахъ, не въ земельныхъ владѣніяхъ, 
а въ письмѣ, написанномъ на пергаментѣ, впитав- 
шемся въ нашу кровь, внѣдрившемся въ наши 
тѣла. — Маленькое письмо, свидѣтельство о происхо- 
жденіи, и на немъ значатся имена, поколѣнія за по- 
колѣніями, вплоть до царя — пастуха; съ кровью Да- 
видовой, текущей въ нашихъ жилахъ, странствуемъ 
мы — семья Тируди; принцы крови — мы странствуемъ 
изъ страны въ страну, отъ рѣки къ рѣкѣ. Посмотри 
на эти стѣны (она показываетъ на стѣну). На нихъ 
написано величіе нашего происхожденія. Видишь эти 
пятна, черныя и бѣлыя? Это наши герои, повѣсивъ 
свои панцыри и муки, прикрывали могилы царя Ыез'омъ. 
Кровь Даврідову я принесла ему въ приданое. Отъ 
дерева Давидова я думала ему рождать дѣтсй, а онъ 
оттолкнулъ меня, отбросилъ меня. 

Рахиль, лежитъ у нея на колѣняхъ. 

Я происхожу не изъ племени Давидова, все же я 
царское дитя, еврейка. Я ему не кровь Давидову въ 



25 



)' / 



приданое несла, не золото, не дворцы, а мою молодость. 
Я къ ногамъ его положила мою кровь, мою жизнь, 
а онъ оттолкнулъ меня, отбросилъ. 



Лея. 
Онъ совсѣмъ не говорилъ съ тобою? 



^ 



Лея. 



Мы недостойны его. 



Рахиль. 

Но почему же мы недостойны? 



Лея. 

Не знаю, сестра моя милая, поймешь ли ты меня. 
Велика его душа и каждую ночь она поднимается къ 
небу, Богъ излилъ на него свою благодать и послалъ 
его къ намъ избавителемъ. Чистыми должны быть 
наши души для того, чтобы могли высоко подни- 
маться вмѣстѣ съ его душой. Слишкомъ обреме- 
нены онѣ. « 

Рахиль. 

Я по ночамъ только слышала, какъ онъ молился и 
пѣлъ. Лицо его было обращено къ стѣнѣ, и онъ 
какъ будто тихо, любовно съ кѣмъ-то говорилъ. Че- 
ловѣка я не видѣла — только на лицѣ его было сіяніе 
и свѣтило оно, какъ солнце, и лучистыми были 
глаза его. 

Лея. 

Это онъ съ Богомъ говорилъ. : 

» 

Рахиль. 

Я падала къ ногамъ его, покрывала ихъ своими 
волосами, а онъ, бережно оттолкнувъ меня, выходилъ 
изъ комнаты. 



26 



Рахиль. 

Онъ только смотрѣлъ мнѣ въ глаза и говорилъ: 
ты не та. И уходилъ. Я бѣжала за нимъ. Онъ ухо- 
дплъ далеко въ горы и одиноко и тихо, сливаясь съ 
сѣдымъ туманомъ, ночной росой, исчезаль изъ 
глазъ. 

Л ея. 
И ты больше его не видала? 

Рахиль. 

Отецъ принуждалъ его, и мы разстались. По суб- 
ботамъ и въ день новаго года онъ объявлялъ въ си- 
пагогахъ, что міръ уже возвысился, а Богъ и чело- 
вѣкъ уже искуплены. Не знаю, что онъ думалъ этимъ. 
Имя Божіе онъ провозглаш алъ, словно первосвящен- 
пикъ въ судный день въ храмѣ. а они выгна;ш его 
нзъ города. . 

Лея. 

Онъ пришелъ къ намъ въ городъ Салоники; 
ночью онъ и его семьсотъ учениковъ располо- 
жились на рынкѣ. Въ своемъ бѣломъ одѣяніи онъ 
былъ похожъ на молодого первосвященника, и гово- 
рилъ онъ о Богѣ, о человѣкѣ, и стучался онъ во всѣ 
двери, и рвалъ всѣ ставни, и звалъ молодыхъ и ста- 
рыхъ на улицу, и будилъ, и проповѣдывалъ, и гово- 
рилъ, что Богъ его избралъ для избавденія человѣка 
и міра — расчистить путь къ возвышенію. Близится 
день, наступаетъ годъ пять тысячъ четыреста восьмой, 
и первый день этого года предопредѣленъ Богомъ 
для освобожденія отъ цѣпей Мессіи, того Мессіи, ко- 
тораго Богъ связалъ въ день его рожденія — въ день 



27 



;т 



'■'\ I 



разрушенія святого храма. Они зажигали факелы, свѣ- 
тильниками освѣщали площадь и широко и мощно 
разносились ихъ молитвы, звавшія къ Богу. 

Рахиль. 
Какъ онъ выглядѣлъ? 

Лея. 

Какъ первосвященникъ въ своемъ бѣломъ одѣя- 
ніи. И я пала къ его ногамъ, я — отпрыскъ дома Да- 
видова, и онъ повелъ меня подъ вѣнецъ, ко не сдѣ- 
лалъ меня своей женой. 

Рахиль. 
Тебѣ тоскливо, милая сестра? 

Лея. 

Меня уложили спать въ его кровать въ подвѣ- 
нечномъ платьѣ. Мать шептала мнѣ на ухо: святи 
свое тѣло, душу свою святи, милая доченька. Дого- 
ралъ фитиль въ лампочкѣ, музыка играла. Въ две- 
ряхъ появилась царица, черная, какъ ночь, въ коронѣ, 
вся въ золотѣ, въ черномъ покрывалѣ, со звѣздой на 
лбу; она вынесла меня изъ кровати, мигало пламя въ 
яампочкѣ, музыка играла за дверью. 

Рахиль.' 
Бѣдная сестрица моя, бѣдная сестрица! 

Лея. 

Онъ ушелъ изъ дома моего отца: «что мнѣ до тебя, 
что тебѣ до меня.^ Ты не та! Она, Богомъ предопре- 



28 



дѣленная, придетъ ко мнѣ, наши съ ней души — род- 
ныя сестры, однимъ свѣтомъ осіянныя, Богомъ бла- 
гословенныя»... 

Слышенъ голосъ Саб б а та я-Ц ев и изъ пещеры; 

Гдѣ же искать мнѣ невѣсту мою. 

Я ищу ее, когда солнце восходить, 

Я ищу ее, когда солнце заходить. 

И ночь и день. 

Одинъ вопросъ у меня на устахъ: 

Не пора ли воздвигнуть балдахинъ? 

Не пора ли соткать покрывало къ вѣнцу.^ 

Не пора ли широкое ложе поставить, 

Чтобъ къ свадьбѣ все было готово? 

• 

Лея. 

Это онъ о ней, о ней поетъ... Я вижу сѣдого 
старца; безъ обуви, въ Іаіез^ѣ, точно бѣлый призракъ, 
онъ входитъ въ дверь. Кто онъ? 

Неемія-Коэнъ входитъ въ дверь безъ обуви, въ 
Ые8*ѣ, подъ мышкой у него рогъ, а въ рукѣ сосудъ 

съ елеемъ. 

. • ■ • 
Саббатай, мой сынъ, гдѣ ты? 

Рахиль. 
Сестра, дорогая, мнѣ страшно.' 

Лея. 
Пойдемъ, спрячемся за стѣной. Онъ Бога зовеп^. 

Лея и Рахиль скрываются 



29 



іх^ 



Неемія Коэнъ. 
Саббатай, мой сынъ, Саббатай, гдѣ ты? 

Голосъ Саббатая изъ пещеры: 
Я здѣсь. Кто зоветъ меня? 



Неемія Коэнъ, говорить въ пещеру: 

Я зову. Я, посланный Богомъ. Такъ говорить Богъ: 
Саббатай, мой сынь, зачѣмь прячешься вь ямахь и 
пещерахь? Отряхни пыль сь твоего платья. Сбрось 
цѣпи сь твоихь рукь и воздвигни то, что дано тебѣ 
воздвигнуть, и разруши то, что дано тебѣ разрушить! 

Голосъ Саббатая-Цеви. 

Я слышу* голосъ Божій, врывающійся сквозь за- 
творы въ мою пещеру, онь зоветь меня, я готовь. 
(Онъ появляется изъ пещеры, одѣтый вь бѣлое, окру- 
женный своими учениками; они въ черномь со свѣ- 
чами въ рукахь). Говорите, я готовь. 

Неемія Коэнъ. 

И быль мнѣ голосъ Божій такъ: «Сынь родился 
у Мордухая вь городѣ Измерѣ, что лежить на востокѣ 
у моря. И я назваль его Саббатаемь-Цеви. И онъ 
покорить себѣ водяныхь чудовищъ, что живутъ въ 
рѣкахъ Египетскихь. И ослабить зліѣіо извиваю- 
щуюся. Не желѣзомъ, не сталью поведеть на войну, 
а словомъ моимь, которое вь немь, и славой моей, 
которая сіяетъ надь нимь». И еще разь быль мнѣ 
голосъ Божій послѣ восхода солнца: «Возьми въ руки 
сосудь съ елеемь и рогь захвати сь собою, и иди къ 
Саббатаю — моему сыну и помажь его отцомь и ста- 
рѣйшиной надь моимь народомь израильскимь п 



30 



пастыремь надъ моимь священнымь городомъ, ибо я 
раскаялся и увидѣль ихъ страданія и позорь и вспо- 
мниль я, что они зовутся моимь именемь». И я 

сказаль: 

«Богъ отцовъ моихъ, куда же мнѣ итти и гдѣ мнѣ 
найти твоего избранника». И было мнѣ слово Божіе: 
«Ступай вь страну іудейскую вь городь Іерусалимъ, 
на гробницы царей съ западной стороны града и 
стань у пещеры, но не входи въ нее, и ты встрѣтишь 
тамь его жень, которыя неотступно слѣдуютъ за 
иимь». И я провозгласиль такъ: «Саббатай, мой сынъ, 
Саббатай, мой сынъ. Сіяніе мое надь тобой, иди и 
прославь мое имя, ибо настало время тебѣ воздвигнуть 
балдахинь». И воть, я воззваль къ тебѣ, и ты пока- 
зался у порога пещеры. И теперь пусть будеть слава 
имени Бога, изрекшаго правду черезь своего раба — 
дабы я встрѣтилъ тебя нынѣ. 

Саббатай-Цеви. 

Долго я ждаль слова Божьяго. Слава Ему, избрав- 
шему меня стражемь своего народа. И да будеть его 
блескъ и слава надо мной. Да будеть онъ со мной 
всегда и вѣчно— ради дома отца моего Давида, чтобы 
оправдалось то, что онъ говориль праотцамь моимь— 
Аврааму, Исааку и Якову, а теперь исполнено свое 
посланіе, ибо Богъ и человѣкь ждутъ избавленія! 

Неемія Коэнъ, береть сосудь съ елеемь и льеть 

на его голову. 

Нынѣ я помазаль тебя во имя Бога Авраама, 
Исаака и Якова царемь Мессіей надъ избраниымь 
народомъ Израиля и вложиль слово Божіе вь твои 
уста и мечь Божій вь твои руки, и мощь его сь тобою, 
и слово его съ тобою. (Трубить въ рогь). Да здрав- 
ствуеть царь Мессія! Да здравствуеть царь Мессія! 



31 



і'. -« 



•ЧГ^ 



г 



Ученики. 

Да здравствуетъ царь Мессія! Да здравствуетъ 
царь Мессія! 

Саббатай-Цеви. 

Я Богомъ избранъ. Во мнѣ его слово живетъ, во 
мнѣ его мощь. Я освобождаю всѣхъ отъ ига зависи- 
мости. И павшую землю я поднимаю къ небу, очищаю 
и исцѣляю народы оскверненные, и дѣлаю совершен- 
нымъ несовершенное, и души отъ плѣна избавляю и 
освящаю ихъ и возвышаю ихъ. Да погибнетъ зло и 
торжествуетъ добро! Такъ я повелѣлъ, и да будстъ 
такъ! 

Ученики. 

Рабби! мы видимъ свѣтъ. Рабби, мы видимъ свѣтъ! 

Авраам ъ Яхини, одинъ изъ его учеников ь, про- 

рочествуетъ: 

Я вижу, какъ міръ освобождается, выходить изъ 
пещеръ и возвышается. Небеса разверзаются. Души 
цѣлыхъ поколѣній, заблудившіяся и покинутыя, 
избавляются; становятся у трона славы — возвращаются 
къ своему божественному источнику. Я вижу молитвы, 
годами томившіяся. Онѣ теперь омыты, очищены и 
сплетаются въ короны Божества. Небо получаегь 
обратно свой свѣтъ. Земля обновляется. Богъ и чело- 
-вѣкъ освобождаются. Такъ рѣшилъ Богъ, такъ рѣ- 
шилъ Богъ! 

Саббатай-Цевн. 

Я изливаю на васъ свой духъ и удѣляю вамъ часть 
моей святости и даю вамъ даръ пророчества. И вы 
понесете мое слово и мое повелѣніе во всѣ концы 
бѣлаго свѣта. Угнетенному народу израильскому бла- 
говѣствуйте, что насталъ часъ его блеска и велико- 
лѣпія. И я соберу ихъ со всѣхъ концовъ свѣта и 



32 



і ■ 



Приведу ихъ въ страну, которую Богъ заповѣдалъ 
моимъ праотцамъ — Аврааму, Исааку и Якову. И я 
самъ буду царствовать надъ ними. 

Ученики. 
Рабби, мы видимъ свѣтъ. Мы видимъ свѣтъ! 

Саббатай-Цеви. 
Авраамъ Яхини, сынъ Исаака, сынъ Аарона. 

Авраам ъ Яхини приближается къ нему. 

» 

Саббатай-Цеви. 

Я вижу въ тебѣ душу пророка Натана, что про- 
рочествовалъ праотцу моему Давиду. И я оставлю 
тебя отцомъ моихъ пророковъ. И всегда ты долженъ 
быть со мною. Черезъ тебя я буду вопрошать о пу- 
тлхъ, по которымъ я долженъ ходить. 

Авраамъ Яхини, кланяется. 

Царь Мессія повелѣлъ— такъ да будетъ. Да живегь 
вѣчный царь. 

Саббатай-Цеви. 

Пусть предстанетъ передо мной Самуилъ Примо, 
сынъ Давида, сынъ Зораха. 

Самуилъ Примо, подходитъ. 
Повелѣвай, царь Мессія. Твой рабъ слушаетъ. 

Саббатай-Цеви. 

Я вижу въ тебѣ душу Іосафата, сына Ахиліуда, 
который былъ приближеннымъ праотца моего Давида. 



33 



^ч 



I- 



Ты будешь моимъ приближеннымъ, всегда со мной, 
чтобы черезъ тебя оповѣщать о путяхъ, по которымъ 
они должны ходить. 

Самуилъ Прим о, кланяется. 

Царь Мессія повелѣлъ — такъ да будетъ. Да пре- 
бываетъ съ тобой всегда Богъ. 

Саббатай-Цеви. 

Возьми перо въ руки и возьми дощечку и вырѣжь 
на ней то, что я скажу. 

Самуилъ Примо идетъ въ пещеру, приносить оттуда 
дощечку, гусиное перо, садится на обвалившуюся ко- 
лонку. Два ученика держать передъ нимъ свѣчи. 

Саббатай-Цеви, диктуеть ему. 

«Въ первый день воскресенья въ свѣтъ и духъ, 
т.-е. въ двадцать второй день мѣсяца - Тамуза льва- 
мѣсяца — мы шли изъ Измера и остановились въ 
Салоникахъ. Мы шли изъ Салоникъ и остановились 
на отдыхъ въ Іерусалимѣ у царскихъ гробницъ. Отъ 
Давида, сына Іессея, возвышеннаго надъ царями міра, 
возсѣдающаго въ благѣ и славѣ Мессіи Бога Якова, 
Саббатая-Цеви — его избранному народу израильскому, 
который разсѣянъ во всѣхъ концах ъ свѣта, по всѣмъ 
странамъ, куда достигаетъ его законъ и повелѣніе. 

«Свѣтъ къ вамъ пришелъ. И солнце ваше засіяло. 
Я вашъ повелитель и царь, Богомъ избранный, пома- 
занный Мессіей Богомъ Якова, — пришелъ. Я сжа- 
лился надъ вами. Я облекусь въ платье мести, чтобы 
отомстить за васъ. Я помилую васъ, какъ милуеть 
мать своихъ дѣтей, и соберу васъ изъ всѣхъ мѣстъ, 
гдѣ вы разсѣяны, и приведу ьасъ въ счастливую страну 
ханаанскую, которую Богъ завѣщалъ вашимъ пра- 



отцамъ Аврааму, Исааку и Якову. Вѣруй въ меня и 
надѣйся на меня — придеть скоро время, когда я 
проявлю свою мощь и свою крѣпкую десницу наро- 
дамъ всей земли. Ибо не солжеть онъ, опора Якова, 
и не измѣнитъ защитникъ Израиля. 

«И настанеть неземная жизнь. Молитесь и въ молит- 
вахъ своихъ благословляйте мое царство. И такъ да 
будете говорить въ своихъ молитвахъ: «Слава нашему 
властелину, слава ііашему защитнику Мессіи, Бога 
Якова. Да возвысится красота его. Да возвысится 
царство его. Въ славѣ бьется его сердце. Престолъ 
его да будетъ проченъ отньшѣ и до вѣка». 

«Отъ меня, Давида, сына Ессея, возвышеннаго надъ 
царями міра, возсѣдающаго въ благѣ и славѣ Мессіи 
Бога Якова, Саббатая-Цеви». 

Самуилъ Примо кончаеть писать. 

Саббатай-Цеви, къ Самуилу Примо. 

Возьми это письмо и приложи къ нему мою пе- 
чать— «змѣю», ибо я буду мстить за нихъ, какъ змѣя. 

Прикладываеть печать. 

Саббатай-Цеви къ Аврааму Яхини. 
Подпиши ты тоже. 



А в р а а м ъ Я X и н и, пишеть. 

Рабъ своего властелина, я, Авраамъ Яхини, на- 
званный царемъ Мессіей— пророкомъ Натаномъ, годъ 
«искупленіе пришло». (Сумма цифровыхъ значеній 
буквъ равно суммѣ буквъ имени Саббатая-Цеви). 

Саббатай-Цеви передаетъ письмо своимъ уче- 

никамъ. 



34 



3* 



35 



іі ) 



1"-^: ^ 



'>№ 



Іі 



Несите мое слово во всѣ концы свѣта и распро- 
страняйте мою славу и блескъ и благовѣствуйте всюду. 
Тъ вами мой духъ. Я даю вамъ отъ моей силы, 
чтобы искоренять и разрушать, губить и Разорять 
строить и насаждать. И оповѣщайте. что до моего 
пришествія к-ь нимъ. я буду страдать за нихъ. чтобы 
возвысить ихъ души и чтобы исполнить слово пророка 
Тцарь закованъ въ цѣпи». Я дамъ заковать себя 
въ цѣпи. только бы сердца ваши не стали Робкими и 
'е размягчились. Какъ левъ. изъ своей берлоги я выйду 
и' какъ леопардъ. я буду крѣпокъ. Я отомщу местью 
Божьей за себя и за нихъ. 

Матафія Блохъ и Мордухай Хасидъ берутъ 

письмо. 



Матафія Блохъ. 

Мы понесемъ твое слово и твое повел-Ьніе въ страны 
и народы міра, чтобы они познали твой блескъ и ве- 
ликолѣпіе твое и чтобы служили тебѣ, царю Мессш и 
учителю. 

Саббатай-Цеви. 

Идите, духъ мой съ вами. 

Матафія Блохъ и Мордухай Хасидъ ухо- 

дятъ, пятясь задомъ. 



Саббатай-Цевп. 

Авраамъ, мой пророкъ, Самуилъ, мой приближен- 
ный, будьте всегда со мной, пойдемте къ свреямъ. 
Пойдемте возвышать души. 

Уходить со своими учениками. 



36 



Лея и Рахиль выступаютъ изъ-за стѣпы, бросаются 
къ ногамъ Саббатая-Цеви, цѣлуютъ подолъ его платья. 

Царь и мужъ, дай намъ отъ твоей святости. 
С а б б а т а й-Ц е в и, къ Самуилу Примо. 



Кто онѣ? 



Самуилъ Примо. 



Это твои прежнія жены, — словно тѣни онѣ идлтъ 
за тобой и цѣлуютъ стопы твои, царь Мессія. 

Саббатай-Цеви, 
Чего онѣ хотятъ? 

Самуилъ Примо.' 
Опѣ хотятъ удостоиться тебя. 

Саббатай-Цеви. 

Я вижу въ нихъ души дочерей Целавхада. Потому 
и онѣ тоже будутъ въ числѣ тѣхъ, кого призвалъ. (Къ 
Аврааму Яхини). Возвысь ихъ, ибо онѣ сподобились 
цѣловать подолъ моего платья и сдѣлай ихъ рабынями 
той, которая придетъ послѣ нихъ и которая лучше ихъ. 

Онъ медленно уходитъ со своей свитой. Л е я и Р а- 

хиль за ними. 



3 А Н л в Ъ с Ъ. 



І 



37 



'( 



іНѵІ 



КАРТИНА ВТОРАЯ. 

Кладбище въ маленькомъ польскомъ городкѣ. Клу- 
бятся т>^маны. Порою они точно скалы громоздятся 
на горизонтѣ и снова исчезаютъ. На заднемъ планѣ 
вырисовываются бѣлыя высокія стѣны монастыря, — 
точно блѣдные призраки ночи. Изъ-зв надгробныхъ 
плитъ, бѣлѣющихъ во мракѣ, видны группы прячу- 
щихся евреевъ. Ихъ выдаютъ бѣлыя одѣянія (Кіиеі), 
на которыя падаетъ лучъ луны или робкій свѣтъ фо- 
наря. Временами люди, собираясь въ группы, о чемъ-то 
шепчутся. 

Въ далекомъ небѣ видно потухающее зарево гдѣ-то 
горящаго города. 

До тѣхъ поръ, пока монастырскія окна освѣщены 
и слышится пѣніе,— на кладбищѣ нѣтъ движенія. Но 
вскорѣ окна монастыря темнѣютъ; пѣніе умолкаетъ. 
Одинъ за другимъ вырисовываются силуэты въ длин- 
ныхъ бѣлыхъ одѣяніяхъ. Черныя тѣни ложатся на 
бѣлыя плиты. Силуэтовъ становится все больше 
1 руппы. 

Первый. 

Смотрите, смотрите. Что это.? (Рука указываете на 
потухающее зарево). Пожаръ въ нашемъ городѣ до- 
гораетъ. Кажется, наши враги уходятъ. Съ Божьей 
помощью, кажется, уцѣлѣемъ. 

Второй. 

Этого нельзя знать. Очень ужъ озлоблены казаки 
противъ насъ. Говорятъ, что Хмѣльницкій— ихъ гла- 
варь, выдалъ приказъ не оставлять въ живыхъ ни 
одного еврея. 



33 



Богомольный. 
Надо читать исповѣдь, приготовиться къ смерти. 

Второй. 

Къ смерти мы всѣ готовы. Вотъ, эти саваны на 
насъ. И обрядъ купапія совершенъ. Мы всѣ «готовы». 

Богомольный. 

Я не это думаю. Можетъ быть, намъ предстоитъ 
великое испытаніе. (Показывая рукою на монастырь). 
Вотъ это— или смерть. Сыны Авраама, Исаака и Якова, 
будьте готовы. 

Голоса изъ народа. 
Мы готовы, мы готовы, Отецъ небесный! 

Голоса замолкаютъ. Люди опускаютъ головы, точно, 
въ молчаливомъ общеніи, каждый предъ возможностью 
смерти провѣряетъ свою духовную жизнь. Долгое 
молчаніе. Въ глубинѣ сцены внезапно появляется рой 
медленно удлиняющихся факеловъ. 

Первый, съ подавленнымъ крикомъ радости. 
Смотрите, казаки уходятъ, смотрите! 

Толпа, быстро оборачиваясь, какъ бы удостовѣряясь. 
Слава!.. 

■*■**■■ 
*. ■ . ■ , 

Второй, прерывая. 

Тише, спрячьтесь, могутъ увидѣть наши бѣлыя 
одѣянія. 

Толпа частью прячется за надгробными памятниками, 
частью прнпадаетъ къ землѣ. Слышны отдѣльные, 

подавленные голоса: 



39 




-Л-І». — ,•- _ . , ^_ 



4 



Хвала тебѣ, Господи... Да будегь благословенно 
Твое имя. 

Безмолвіе длится секунду, другую, пока факелы не 

исчезаютъ въ ночи. Люди поднимаются, сходятся изъ 

всѣхъ угловъ, разбиваясь на группы. 

Нѣкоторые. 

Слава тому, чье имя благословенно, опасность 
прошла. 

Богомольный. 

Все равно надо быть готовымъ ко всему, неизвѣстно, 
что можетъ случиться. (Толпа снова умолкаетъ на 
минуту). 

Н ѣ к о т о р ы е. 

Что намъ теперь дѣлать.»^ 

Богомольный. 
Возблагодарить Бога за милость. 

Молодой человѣкъ. 

Они разрушили крыши надъ нашими головами, 
они уничтожили наши постройки, безъ платья и крова 
мы бродимъ по полямъ. 

Богомольный. 
Все за грѣхи, за наши грѣхи! 

Молодой человѣкъ. 

Они опозорили нашихъ женъ на глазахъ у насъ, 
они придавили нашихъ дѣтей, они запрягали нашихъ 
юношей вмѣстѣ со своими лошадьми. 



Богомольный. 
Но за наши грѣхи, за наши... 

Молодой человѣкъ. 

Посмѣшищемъ и позоромъ мы сдѣлались въ чу- 
жихъ глазахъ, три дня и три ночи мы постились во 
имя Его и никакого отвѣта, ни звука. Онъ отвратилъ 
свое лицо огь пасъ. Беззащитные, мы отданы въ 
чужія руки, точно мы. Боже упаси, предъ деревомъ 
колѣна преклоняли; точно мы камню возсылали мо- 
литвы. Одиноко мы стоимъ въ мірѣ! 

Богомольный, къ окрулѵающимъ. 

Въ самихъ насъ грѣхъ-это безспорно. Не даромъ 
женщины умираютъ въ родахъ. Навѣрное грѣхъ со- 
вершенъ всею общиной. Вотъ женщина щеголяетъ 
своими волосами, она больна, -но принимаетъ ласки 
мужа -и это не грѣхъ?! Не очень разборчивы въ мо- 
лочномъ и мясномъ; многіе ли безпокоятся, порванъ ли 
Эйрувъ^ Всѣ ли возлагаютъ на себя «^ейііт» по утрамъ, 
всѣ ли читаютъ «Шема» по вечерамъ, всѣ ли внимательно 
осматриваюгъ стезизаз» на косякахъ своихъ дверей, 
при печеніи хлѣбовъ соблюдается ли нашъ древнш 
обрядъ? Кто знаетъ? Возьмемъ въ руки трубные рога, 
зажжемъ въ синагогахъ черныя свѣчи, объявимъ «Хе- 
ремър и предадимъ проклятью преступниковъ. Время 
испытанія наступило для евреевъ. 

Молодой человѣкъ. 

Справедливости мы ждемъ отъ неба, взоры наши 
обращены на Востокъ. Головой къ востоку лежимъ 
мы въ могилахъ; лица наши глядятъ туда, гдѣ наши 
молитвы. Но отгуда нѣтъ и признака заботы о насъ. 
Пути иамъ не указываюгь; ни слова не услышавъ, про- 



40 



41 



іі^ 



ходятъ цѣлыя поколѣнія. Вымерли паши пророки, 
взять у насъ священный кивотъ завѣта. Одинако, мы' 
стоимъ въ мірѣ безмолвные и немощные. 



и ие слушайте его! Горе намъ! Онъ поносить имя 
Божіе! 

Движеніе вь толпѣ. 



Богомольный. 

Не говори такь. Твой языкь, упаси Боже, доведегь 
до грѣха. Да, пророки... но наше время гордится вели- 
кими раввинами. 

Молодой человѣкь. 

Кь мертвымь буквамъ они придумывають толко- 
ванія, — кь мертвымь буквамь, начертаннымъ руками 
мертвецовъ. Живому «сегодня» навязываютъ мертвое 
«вчера». Ни одно слово не сообщается имь силой 
откровенія. Ни одного знака, ни одного намека. Не 
перебираемь ли мы пыль цѣлыхь поколѣній? И цѣлыя 
столѣтія, мы, народъ вь изгнаньи, живемъ, доволь- 
ствуясь комментаріями кь словамь далекой старины. 
Почему для нась молчить слово откровенія.^ Развѣ мы 
нынѣ Ему не такь вѣрны, какь наши предки во вре- 
мена, давно минувшія.> Развѣ не предпочли мы класть 
головы наши подь ножь, вмѣсто того, чтобы видѣть 
ихь склоняющимися предь крестомь.? Развѣ наши до- 
чери не бросались вь воду, только бы тѣла ихь не были 
поруганы необрѣзанными.:^ Развѣ не сь Его именемь 
на устахь шли мы вь огонь, громко славя Его? Почему 
Онь тамь на верху молчить.? Почему Онь безмолвно 
прячется за облаками.?^ Сь Его именемь, г.тубоко за- 
печатлѣнномь вь нашихь сердцахь, мы прячемся вь 
мертвечинѣ, — словно уши, кь которымь мы взываемь, 
глухи, словно наши простертыя руки— безсильны— на 
позорь и посмѣшище нарождающемуся поколѣнію. 

Богомольный. 

На разстояпіи четырехь локтей кь нему и не под- 
;содите! Не прикасайтесь кь его платью! Заткните уши 



42 



Часть толпы. 

Оставь его! Оставь его! Это вь немь духь скорби 
говорить, сердце, обливающееся кровью. 

Первый кабалисть. 

Горе имь! Они печалуются только о страданіяхь 
тЬла. Господи, да святится имя Твое! Онъ, какь и мы, 
вь изгнаніи. Онь, какь и мы, подь сѣнью священнаго 
Кивота, и рыдаеть сь нами, и страдаеть сь нами. И 
вмѣстѣ сь нами Онъ прячется среди могиль и ждеть 
нась, ждеть, чтобы мы поднялись выше на одну сту- 
пень. Евреи, святы будьте! Часъ близится, время иску- 
плеиія надвигается, какь сказано въ священномъ «Зо- 
гарѣ». Кто знаеть, можетъ быть, эти муки — гЬ, что 
должны предшествовать появленію Мессіи. 

Толпа тѣспо окружаеть кабал иста. 

# . . 

Второйкабалисть. • . 

Кь намь издалека явился какой-то еврей. Онь одѣтъ 
вь бѣломь. Въ рукѣ у него горсть палестинской земли, 
и онъ разсказываеть, что гдѣ-то тамь, за моремь есть 
страна, и вь ней живуть десять колѣнь израилевыхь; 
священный языкь— это ихь языкь, и субботній день— 
ихь день. Путь вь эту страну лежить черезь рѣку 
Самбатіонь. Но шесть дней вь недѣлю злой духь ки- 
даетъ камни и переправа невозможна. Въ седьмой 
день, когда евреи обязаны отдыхать, рѣка тоже отды- 
хаеть... Онъ разсказываеть также, что гдЬ-то на морѣ 
плывутъ корабли, и паруса у нихъ шелковые, флаги 
шелковые, и имена десяти колѣнъ пламеиѣють на па- 



43 



іі^^ 



русахъ. Матросы на кораблѣ говорятъ на священпомъ 
языісѣ. На Востокъ плывутъ корабли, къ Востоку на- 
клоняются ихъ флаги... надъ Іерусалимомъ взошла 
звѣзда, величиною въ лицо человѣческое, и свѣтъ ея. 
какъ солнце. Изъ пещеръ вырываются голоса. Они 
вѣщаютъ о томъ, что гдѣ-то явился Мессія. 

Третій. 

Онъ и къ намъ приходилъ и говорилъ... Неизвѣстно 
откуда пришелъ и куда ушелъ... 

Одинъ изъ толпы, неожиданно увидѣвъ на хол- 

микѣ стоящаго Неемію Коэна. 

Кто это тамъ въ саванѣ стоить у дерева.?^ Онъ изъ 
нашей общины? 

Толпа смотритъ на Неемію. 



Я его не знаю. 



Я тоже. 



Одинъ. 



Второй. 



Третій. 



Я давно уже замѣтилъ его. Онъ все время стоить 
и молится. 

Четвертый. 

Я пошелъ мимо него и услышалъ, что онъ повто- 
ряетъ только одну молитву: Владыка Міра, Святи Твое 
имя во всей вселенной. 

Другой. 
Нельзя разглядѣть его лица, оно завернуто въ Іаіез. 



44 






Второй кабалистъ. 



Я пойду къ нему. 



Нѣ которые изъ толпы. 
Не ходите. 

Второйкабалистъ приближается къ Нееміи Коэпу. 
Шоломъ-Алэйхемъ. / , 

Неемія не отвѣчаетъ. - 

Второй кабалистъ. 

Кто ты? Нашъ или чужой? Мы [этого требуемъ, 
скажи, кто ты? 

Н е е м і я.' 

Кто мѣшаетъ мнѣ сосредоточиться? 

Второй кабалистъ. 
Реббэ, мы переживаемъ великое бѣдствіе. 

Неемія. 

Развѣ вы не чувствуете близости Бога — духа мило- 
сердія Который витаетъ надъ вами? Онъ собралъ 
ваши молитвы, смылъ ихъ пятна, очистилъ ихъ отъ 
дурііыхъ мыслей и на своихъ рукахъ понесъ ихъ къ 
вратамъ милосердія. На девять ст^-пеней онъ поднялся, 
у десятой онъ встрѣтилъ ангела. Кто мѣшаетъ мнѣ 
сосредоточиться? 

Второй кабалистъ. 
Реббэ, мы переживаехмъ великое бѣдствіе. 



^ 



45 



Н е е м і я. 

И души ваши, не достигшія совершенства, блу- 
ждаютъ среди могилъ, не могутъ подняться къ вер- 
ховному судилищу. И молитвы ваши несовершенныя 
блуждаютъ, пока ихъ не подхватятъ злые духи, и еще 
болѣе тялселѣютъ цѣпи, сковываіощія Мессію! 



Голоса въ толпѣ. 



Горе намъ! 



Другой кабалпстъ. 



Я узналъ его. Это тотъ самый еврей. Онъ былъ у 
насъ. Онъ говорилъ о Мессіи. 

Некоторые. 
Онъ несетъ намъ вѣсть издалека. 

Неемія, какъ бы пробуждаясь. 

Радуйтесь, евреи, радуйтесь. Благодать Божья — 
((ЗсЬесЬіпа» — облеклась въ свое праздничное одѣяніе. 
Съ вѣнцомъ на головѣ, она ждетъ своего друга. Онъ 
придетъ къ ней въ блескѣ и сіяніи. Небо и земля 
шлютъ имъ гимны навстрѣчу. Цѣлые міры освобо- 
ждаются отъ узъ, вырываются изъ оковъ и подни- 
маются все выше и выше. Блуждающія души обрѣ- 
таютъ покой... Блуждающія молитвы прокладываютъ 
себѣ дорогу къ престолу славы, и небеса поднимаются 
выше, и земля поднимается, путы развязываются. Все 
освобождается. Слышите пѣніе? То совершенство, из- 
начальное, отъ сотворенія міра, поетъ свой побѣдный 
гимнъ. (Толпа безмолвствуетъ, охваченная страхомъ). 
(Одинъ къ другому): Онъ о чемъ-то возвѣщаетъ, не 
знаю, что онъ думаетъ. 



46 



Молодой человѣкъ, онъ все время сидѣлъ позади 
одной надгробной плиты и внимательно слушалъ, те- 
перь быстро поднимается. 

Я слышу какія-то слова. Знаю, знаю, о чемъ онъ 
говорить. 

Первый кабалистъ, къ Нееміи. 
Реббэ, мы перелсиваемъ великое бѣдствіе. 

Н е е м і я сходить съ холмика, смѣшивается съ толпою. 

Евреи, готовьтесь къ истинному часу. Онъ близокъ. 
Близится время. Слышу: цѣпи Мессіи рвутся. Міръ 
ждетъ. Небо ждетъ. Земля ждетъ. Все въ ожиданіи. 
Онъ тутъ среди насъ. За дверью, за нашей дверью онъ 
ждетъ, чтобы ему помогли подняться выше, побѣдить 
зло, дабы міръ достигъ полноты совершенства, дабы 
Богъ и «ЗсЬесЬіпа» могли слиться во-едино... 

Часть толпы 
Реббэ, что намъ дѣлать? 

Н е е м і я. 

Очищайте ваши души отъ пятенъ. Чтобъ не стало 
ни пятенъ, ни зазубринъ. Очищайте ваши молитвы и 
всѣ вы готовьтесь. Поднимайтесь до одной мысли, до 
одного великаго, великаго состоянія... (Тихо). Онъ 
тутъ среди насъ... Онъ ждетъ насъ... (Вѣщая): Чѣліъ 
больше приближается часъ искупленія, тѣмъ сильнѣе, 
сильнѣе становится Сатана. Превозмогайте зло... Пред- 
стоить испытаніе... Евреи, будьте готовы... Испытаніе 
предстоитъ... 

Внезапно до слуха доносится какое-то движеніе по 
травѣ среди плитъ. Затѣмъ, веселый голосъ дѣвушки. 



47 



Г«И.( 



ГолосъСары. 

Мать вымыла мои черныя косы. 
Причесала меня къ вѣнцу... 
Я стала невѣстой Мессіи. 
Въ судный день наша свадьба- 
Толпа, охваченная ужасомъ, прислушивается къ голосу 

Сарріі. Неемія исчезаегь. 



Первый. 
Слышалъ голосъ среди могильныхъ плитъ. 

Другой. 
Кто-то скрылся тамъ. 

Толпа въ ужасѣ ждетъ. 

Сара. 

Она бѣжигь со стороны монастыря, въ ночной 
сорочкѣ и наскоро накинутомъ одѣяніи. Волосы рас- 
трепаны. Дико смѣется. 

Синяками покрыто мое тѣло. Куски мяса вырваны 
изъ моихъ рукъ, но изъ монастыря я спасена. Меня 
вытащилъ покойный отецъ. Ночью онъ пришелъ и 
вынесъ меня изъ монастыря. 

Первый кабалистъ. 
Откуда ты пришла? 

Сара. 

Изъ монастыря я убѣжала. Они схватили меня во 
время войны, давали мнѣ ѣсть трефное, давали мнѣ 
крестъ цѣловать. Я вѣдь невѣста Мессіи, какъ же я 

48 



могу ѣсть трефное? Какъ я могу цѣловать чужого 
Бога? Они связали мнѣ руки, били меня кнутомъ. Я 
крѣпко закусила губы, своими косами прикрыла глаза, 
чтобъ не ѣсть трефного, не смотрѣть на чужого Бога. 



Первый кабалистъ. 
Кто привелъ тебя сюда? 



ііі I* 



Сара. 

Ночью пришелъ мой покойный отецъ. Онъ кусалъ 
мои руки, рвалъ меня вонъ изъ монастыря. Мессія — 
говорятъ они, — уже пришелъ, туда къ нимъ (пока- 
зываетъ на монастырь), отпустилъ всѣ грѣхи, и мы 
уже спасены. Къ нимъ онъ пришелъ. Къ намъ тоже, 
но мы будто его прогнали и поэтому остались на 
улицѣ. Мессія уже пришелъ, и- они славягь его имя 
во всѣхъ четырехъ концахъ свѣта, несутъ его слова 
черезъ моря къ дикимъ народамъ, черезъ лѣса, черезъ 
поля, и цѣлуютъ ноги на его изображеніи, лобызаютъ 
пыль его платья, пьютъ его кровь, ѣдятъ его тѣло. 
Мессія уже пришелъ, и они связали мнѣ руки, при- 
казали ходить на колѣняхъ передъ нимъ, молиться ему, 
бить лбомъ объ полъ передъ нимъ. (Вдохновенно): 
Кусайте мои руки, жгите мои глаза, колите меня 
иглами, — я не поклонюсь ему, я не буду молиться 
ему. Къ вамъ Мессія не пришелъ! Къ намъ, къ намъ 
онъ идетъ, съ Востока идетъ. Ему я буду служить, 
его пыль я буду цѣловать, для него я свѣчи зажгу, 
его славу буду пѣть, завѣсы для него буду ткать. Его 
ноги буду цѣловать, обтирать своими волосами. (Опу- 
скаетъ голову и,— вся восторгъ,— молчитъ нѣкоторое 
время). 

Толпа охвачена ужасомъ. 



Одинъ изъ толпы. 
Кто изъ васъ ее знаетъ? Кто она? 



„, 1 1 



1.0 



49 



• і: ! 



Другой. 

Никто изъ насъ ее не знаетъ. Никому неизвѣстио, 
кто она. 

Первый кабалистъ. 
Молчите. Прислушайтесь къ ея словамъ. 

Сара, лежитъ на землѣ, тихо шепчетъ, ея глаза 
устрсхмлены вдаль, точно на чужую страну. 

Съ востока свѣтъ сіяетъ мнѣ. Я вижу городъ, онъ 
лежитъ у моря. Высоко въ заоблачный свѣтъ подни- 
маются горы, и этимъ свѣтомъ все вокругъ облито. Въ 
темную ночь, весь закутанный въ сѣрое, онъ подни- 
мается высоко, и купаетъ свое тѣло, и купаетъ свою 
душу въ заоблачномъ свѣтѣ. Мама, одѣнь меня въ 
вѣнчальное платье, заплети мои косы... Я видѣла своего 
жениха. Онъ Бога избранникъ. Слушайте! Трубятъ 
изъ роговъ вблизи и вдали! Я избрала его, я его из- 
брала. Саббатай его имя. Измэръ тотъ городъ зовется. 

^ ■ 

Первый кабалистъ. 

Она пророчествуетъ. 

Молодой человѣкъ, падаетъ на землю, подни- 

маеіъ руки къ небу. 

Въ течсніе длиннаго ряда поколѣній ты молчалъ, 
долго, долго тянулась жизнь, и ты молчалъ. Теперь ты 
снова' посылаешь намъ слово,— теперь ты явишься 
намъ. Слава тебѣ, слава. 

Сара. 

Я вижу страну. Горы и долины предо мной, какъ 
на ладони. Каждая песчинка — точно Богъ ее дѣло- 
валъ, точно облита свѣтомъ его славы. У каждаго изъ 



міровъ есть своя звѣзда, ярко сіяющая надъ пимъ. У 
каждой души свой свѣтъ надъ нимъ 



я вижу ту страну. Ея поля не 

зеленыя, а бѣлыя, лебединыя крылья въ солнечномъ 
свѣтѣ. 

Небо и земля сочетались... 

Богъ и человѣкъ сочетались. 
Вижу — онъ поднимается на свою гору. Точно колосья, 
колеблемыя вѣтромъ, точно жаждущія полякъоблакамъ, 
тянутся земля и весь міръ къ его горѣ, и внимаютъ 
его слову и видятъ его свѣтъ. Отъ рабства онъ осво- 
бождаетъ, свободными онъ дѣлаетъ людей. Мессія 
его имя. Сіонъ тотъ городъ зовется. 



Голосъ въ толпѣ. 
Мессія его имя. Сіонъ тотъ городъ зовется. 

Тамъ и сямъ образуются группы, и въ нихъ люди 
съ воспаленными глазами, говорящіе шопотомъ, точно 
въ полуснѣ, указываютъ на Сару. 



Первый кабалистъ изъ одной группы. 

Съ Востока онъ идетъ къ намъ, свѣтлый и вели- 
чавый. Черезъ страны и страны онъ пронесетъ насъ 
далеко домой, къ родной матери. 

Второй кабалистъ изъ другой группы. 

По морямъ плывутъ корабли. По дорогамъ, п тро- 
пипкамъ, изъ всѣхъ странъ, отъ всѣхъ народовъ 
свѣтомъ залитые, святостью возвеличенные, идутъ люди 
въ шатеръ Божій. 



50 



44 



51 



ш 






ФіІІ I 



(і^ 



- \ . « > 



Голосъ въ толпѣ. 
Мессія его имя. Сіонъ тотъ городъ зовется, 



Одинъ. 



\ 



\Ѵ'Лі 



пж^,ь< 



Онъ здѣсь, онъ здѣсь, среди насъ. 



Другой. 



. ' П I 



і-;..і 



Аі Кто-нибудь видитъ его? {*Г*Т,4 



иГ?1: 



». '■'^■■■^ки«.і 


* . ^ 4 ■ ,іЛ, ,■ . д . ■ ' 4 • 


НУГІІПіІ 


_:^Ю 0'1Ь 



Третій. 

' . - ■■''■'• 

Возьмите палки въ руки, узлы на плечи, заберите 
женъ, дѣтей, и пойдемъ, пойдемъ... 



Т * . » X . I 



Еще другой. 



.*!, 



ПКі: 



Куда? Куда? 



Еще другой. 



Туда, ті^да!.. 



'й г» / к 



Голосъ въ толпѣ. 



■ п 



I 1 



Мессія его имя, Сіонъ тотъ городъ зовется. 

Восходить утренняя заря. Все заливаетъ утреннимъ 
свѣтомъ, и въ этомъ свѣтѣ обрисовываются Матафія 
Блохъ и Морлухай Хассидъ; оба поднимаются 
на холмикъ, съ узлами на плечахъ и палками въ рукахъ, 

обращаясь къ народу. 

«Мы "ііришли къ вамъ отъ Давида, сына Іессея, 
величайшаго изъ земныхъ царей, тронъ его — благо и 



52 



слава. Помазанникъ Бога Іакова, Саббатай-Цеви, къ 
своему избранному народу израильскому... 

Народъ жадно внимаетъ словамъ Матафіи и Мордухая. 
Ихъ лица сіяютъ въ утреннихъ лучахъ, отражая страхъ 

и надежду. 

Сара, внезапно вскакиваетъ. 

Одѣнь меня, мама, въ подвѣнечнос платье, 

Заплети мои черныя косы. 

Я стала невѣстой Мессіи, 

Въ судный день наша свадьба. 



ЗАНАВѢСЪ. 



63 






Р' 



Г1 



^ \^тЫ і 



ВТОРОЙ АКТЪ. 



11ІІ 



Щш 



.г 



т 






II! 



'-^^^''^і^ши^. 



Йі^ 'І^-^4г.' 'Х» «:: Л-*Г.- 






№ ' 



^!П 



I ■ ' I ' і ; 



/ 1)1 I * 



» ♦ * ■• ' 



КАРТИНА ТРЕТЬЯ. 



іГ> 



г 



а 



Въ Каирѣ у Ш!ерифа-Баши Іосифа-Рафаила. 
Залъ въ строго восточномъ стилѣ. Стѣны увѣшаны бога- 
тыми шелковыми коврами, на которыхъ вышиты сцены 
изъ «Руѳи» и «Пѣсни пѣсней». На почетномъ мѣстѣ 
тронъ, ступеньки котораго справа и слѣва украшены 
львами. По срединѣ залы драгоцѣнный шелковый 
балдахинъ на четырехъ золотыхъ шестахъ. Вокругъ 
балдахина пророки и пророчицы во главѣ съ Авраа- 
момъ Яхини и Самуиломъ Примо. «Субботній слуга» 
и «субботняя слулинка» — (не евреи) держатъ въ 
рукахъ ножницы для чистки свѣчей. 

Самуилъ Примо, Ваши Іосифъ-Рафаилъ. 

Самуилъ Примо, къ Ваши. 

Ты поистинѣ счастливъ, нашъ вождь, что сподо- 
бился принять подъ свою кровлю царя Мессію, вѣн- 
чающагося со своей избраиницей-невѣстой, дочерью 
Еога, Торою* 

Ваши Іоснфъ-Рафаилъ. 

Я благодарю и славлю Его имя за честь, выпавшую 
мнѣ. Султанъ сдѣлалъ меня правителемъ своихъ 
финансовъ, осыпалъ меня милостями. Но можетъ ли 
это сравняться съ честью, которую оказываетъ мнѣ 
въ моемъ дохмѣ царь Мессія, ведушій свою невѣсту 
подъ балдахинъ? 



57 



V, 

;• '1'' I 



С а м у И Л ъ П р и м о. 

Твоихъ сыновей онъ сдѣлаетъ царями, — и они, 
цари, будутъ поливать воду на его руки. Твоихъ 
дочерей и двухъ бывшнхъ своихъ женъ, которыя 
удостоились касаться его платья, онъ сдѣлаетъ при- 
ближенными его невѣсты. Торы. 



Ваши I о с и ф ъ-Р а ф а и л ъ. 

Я открылъ ехму мои сокровища, мои деньги, мой 
дворецъ — они принадлежатъ ему. Отправьте пословъ 
всюду, гдѣ разсѣяны евреи, возвѣщайте счастливую 
вѣсть о славѣ Божьей, явившейся намъ. 



Самуилъ При МО. 

Пословъ мы отправили, письма мы разослали, и 
знай, нашъ вождь, что повсюду и вездѣ, куда его слово 
доносилось, новое солнце засіяло. Его ждали, какъ 
избавлснія отъ бѣдъ. Духъ его на насъ,. и вотъ ви- 
дишь (онъ указываеть на пророковъ), старъ и младъ 
пророчествуеть о пришествіи его царства. 

Ваши Іосифъ-Рафаилъ. 
Слава имени Вожію во вѣки вѣковъ. 

Самуилъ П р и м о, указывая на «субботннхъ слугъ». 

Вотъ и на племена, не происходящія отъ евреевъ, 
онъ тоже излилъ свой духъ, чтобы узнали народы 
его мощь и великолѣиіе, чтобы имя его стало достоя- 
ніемъ всего, что живетъ подъ небесами (къ проро- 
камъ). О вы, священныя дѣти пророковъ, укажите 
путь, по которому намъ надо итти, укажите свѣтъ, къ 
которому намъ надо стремиться. 



58 



*'.-' 

>1«: 



Пророки, поютъ. 

Онъ нашъ властелинъ, онъ царь нашъ, паше спа- 
сенье, Саббатай-Цеви, царь Мессія! 

Ваши I о с и ф ъ-Р а ф а и л ъ. 

Слава Вогу во вѣки вѣковъ, не минувшему насъ 
своихъ милостей, не обрекшему насъ на гибель среди 
пародовъ. (Мѣняетъ тонъ). Однако, гдѣ же онъ, нашъ 
царь Мсссія, все вѣдь готово къ вѣнчанью. 

Самуилъ Прим о. 

Онъ тутъ невидимо у Зандахина въ святомъ об- 
щеніи съ Вогомъ, своимъ отцомъ. 

Л в р а а м ъ Я х и н и, внезапно поворачиваясь к ь двери, 
въ которую долженъ войти Саббатай-Цеви. 

Такъ говоритъ Вогъ: 
Спѣшп, царь-человѣкъ, 
Для свадьбы все готово, 
Укрѣпи шесты для балдахина, 
Пріпотовь свою постель. 

Въ толпѣ водворяется тишина. Пророки и пророчицы 

располагаются двумя рядами. 

Трубите въ рога. Пусть далеко несется вашъ го- 
лосъ: Вога избранникъ идетъ, онъ нашъ властелинъ, 
онъ избавитель. Саббатай-Цеви, нашъ царь Мессія. 

Входятъ семь дѣвушекъ, среди нихъ Рахиль и Лея, 
всѣ въ бѣломъ, въ стилѣ бухарскихъ евреевъ. 

Дѣвушки, поютъ. 

«Придите, посмотрите, дочери Сіона, царь Соло- 
монъ въ коронѣ, ее возложила мать на его голову, 
І5Ъ день свадьбы, въ день радости». 



59 



Саббатай-Цеви въ бѣломъ атласномъ плащѣ, бѣлой 
шитой золотомъ коронѣ на головѣ, садится на тронъ. 

Слышно, какъ трубятъ въ рога. Входятъ семь юно- 
шей. Они одѣты въ черный бархатъ, богато укра- 
шенный золотыми нитями. Поютъ. За ними— молодая 
дѣвушка въ бѣломъ. На рукахъ у нея свитокъ Торы, 
украшенный золотой короной. Надъ бѣлымъ бархат- 
нымъ покрываломъ Торы виситъ золотая дощечка* 

Юноши, поютъ. 

Какъ голубка въ ущельѣ скалы, 

Прекрасна подруга его, 

Ея волосы, словно стадо 

Козъ, сходящихъ съ горы Галаадской. 

Ея зубы, какъ стадо овецъ, вышедшихъ изъ рѣки, 

Шея, что башня Давидова. 

Она садится съ Торою по правую руку Саббатая- 

Цеви. 

Авраамъ Яхини, становится передъ Саббатаемъ- 
Цеви и говорить тономъ пророка. 

«Женихъ Мессія, такъ говорить Богъ: Я разру- 
шилъ мой священный храмъ. Святая святыхъ я уничто- 
жилъ и вмѣстѣ съ вами скитаюсь въ плѣну. И ждалъ 
я каждый *день, чтобы явился человѣкъ, который 
здѣсь внизу заиметь мѣсто, занимаемое мною тамъ 
наверху, — Богъ въ человѣческомъ образѣ, призванный 
избавить меня и весь міръ отъ плѣна. Въ Саббатаѣ- 
Цеви, моемъ сынѣ, говорить Богъ, — я увидѣлъ этого 
человѣка, его я возвышаю и провозглашаю святымъ 
царемъ, «вознесшимся человѣкомъ». И съ нимъ я 
связываю себя крѣпкими нитями, союзомъ неразрыв- 
нымъ, и даю его въ мужья моей дочери Торѣ. 

Съ нею пусть онъ сочетается, ее пусть запеча- 



60 



тлѣеть въ срюемъ сердцѣ, съ нею пусть онъ будеть 
какъ братъ съ сестрою, вскормленный одной материн- 
ской грудью, съ сестрою, которую, не стыдясь, цѣлуютъ 
и обнимають при встрѣчѣ па улицѣ. Возстань и будь 
готовъ, женихъ Мессія, веди твою невѣсту подъ твой 
балдахинъ, съ радостью и пѣніемъ. Время твое на- 
зрѣло. Воздвигни свой балдахинъ». ■ -: 



* 



I :і 



Пророки. '»ѵ 

Богъ удалился въ небеса, окуталъ Себя облаками. 
Человѣка и міръ Онъ предоставилъ Саббатаю-Цеви и 
«святому Царю», «вознесшемуся человѣку». Съ нимъ 
Божья сила, съ нимъ Божье великолѣпіе. 

Авраамъ Яхини. 
Пусть далеко несется звукъ роговъ: царь во всей 
своей святости идетъ подъ балдахинъ Велика Тора, 
дочь Бога; держите наготовѣ шесты балдахина. 

Саббатай-Цеви встаетъ со своего трона, идетъ къ 

балдахину. Пророки трубятъ въ рога, слышна музыка, 

семь дѣвушекъ, идущія по-парно впереди, поютъ: 

Прекрасенъ царь-Соломонъ, идущій подъ балдахинъ 
Въ день своей радости. 

О, пойте! 

Небо и земля, встрѣчайте его пѣніемъ, I 

Привѣтствуйте его шествіе. * .: 

Царь-женихъ ведеть свою невѣсту 

Подъ свой балдахинъ. . .»й і . 

Изъ буковаго дерева выточены шесты, 

Изъ лучей свѣта сотканъ заііавѣсъ, * ' - ^ 

Ложе устлано 

Любовью дочерей Іерусалима. 

■'.*,, 

Саббатай-Цеви становится подъ балдахинъ. Трубятъ 
рога. Семь юношей поютъ; за ними дѣвушка съ 

Торою. 



.! ІЧ 



61 



1 

ч 



ііТ, 



'жтЯ 



Пѣсііь юношей: 

О, святите и славьте всюду его имя 
Въ день его радости. 
. Дочь Бога — его невѣста, 
Богъ самъ — тесть. 

Дѣвушка передаетъ Тору Саббатаю-Цеви. Дѣвушка 
уходить. Юноши становятся въ два ряда. Семь дѣву- 
шекъ окружаютъ пророковъ. Появляется процессія 
изъ маленькихъ дѣтей. Мальчики и дѣвочки держатъ 

въ рукахъ пальмовыя ёѢтви. 

Саббатай-Цеви, держит ь, высоко поднявъ, Тору, 

громко. 

«Я вѣнчаюсь съ тобой на-вѣки. И я вѣнчаюсь съ 
тобой черезъ четыре начала: право, законъ, благо и 
милосердіе. И я сочетаюсь съ тобой черезъ вѣру. II 
я знаю Бога». 

Дѣти поютъ подъ аккомпанйментъ музыки: 

«Хвалите Бога. Хвалите Его въ святилищѣ его.. 

Хвалите съ тимпанами при танцахь, 

Хвалите на флейтахъ и струнахъ, 

Хвалите на звучныхъ кимвалахъ, 

Хвалите подъ трескъ барабановъ. 

Все живущее пусть славитъ имя Божье. 

Хвалите Бога». 

Саббатай-Цеви, высоко поднимая Тору. 

Я избралъ себѣ дочь Бога, святую Тору. Съ ней 
я сочетаюсь въ союзѣ вѣчпомъ. Ея любовь я хочу 
хранить. По ея путямь я хочу итти. Въ ея свѣгЬ 
пусть и мнѣ будетъ свѣтло. Я хочу святиться ея свя- 
тостью. Ею я здѣсь, на землѣ, озаряю міръ. Пусть не- 
беса получаютъ обратно ихъ свѣгь и великолѣпіс, 
ибо земля вознесется къ небесамъ и пусть кончится 



62 



зло въ человѣкѣ: его душу я дѣлаю совершенной. Его 
духъ я возвышаю, чтобы онъ могъ сіять ея свя- 
тостью. И міръ, и человѣкъ пусть въ чистотѣ и не- 
порочности найд^т^ избавленіе. И все пусть будегь 
мыслью съ ней — и она во всемъ. Аминь! 



Всѣ. 



Аминь. 



Внезапно съ улицы слышенъ приближающійся шумъ. 
словно надвигается огромная толпа; раздается грохотъ 
колесъ, трескъ; люди кричатъ и трубятъ; ревъ быковъ, 
мычаніе коровъ, стукъ копытъ; все это покрывается 
дикими звуками роговъ, трубъ и барабановъ. Вры- 
вается Натанъ Азати. 

НатанъАзати. 

О, святой царь, человѣкъ-Богъ. Явилось твое чудо, 
совершилось твое слово. Идетъ къ тебѣ твоя царица 
въ великолѣпіи и красотѣ. Пламя горитъ въ ея гла- 
захъ. Пл;імя горитъ въея волосахъ,иогонь ея согрѣлъ 
сердца. Изъ города въ городъ, изъ страны въ страну 
она шла и возвѣщала, объявляла о тебѣ. Всюду,^ куда 
она приходила, трупы превращались въ людей. Ея 
слова, ея огонь сметали пыль съ сердецъ,— съ сердецъ, 
которыя тысячелѣтьями томились. Она пришла къ 
тебѣ, твоя царица, твоя избранница, тобой самимъ 
предопредѣленная. 

Всюду, куда она приходила, толпы собирались во- 
кругъ нея. Глаза ея жгли, волосы ея притягивали и 
за нею шли, какъ за свѣточемъ, какъ за дождемъ 

благодатнымъ. 

Она чудеса творила, небеса ей покорялись. Громы 
и молніи служили ей... Въ ея устахъ твое слово Бо- 
гомъ стало. Она собирала народъ у оконъ твоего дома 
и повергла ихъ къ твоимъ стопамъ. (Съ улицы слы- 
шенъ шумъ, крики). 



63 



I 

: Г 



Смотри, вотъ въ великолѣпіи и красотЬ своей 
идетъ къ тебѣ твоя царица! 

Въ дверяхъ показываются двѣнадцать юношей, одѣ- 
тыхъ въ бархатные плащи. Въ центрѣ ихъ Сара. На 
ней черное бархатное платье, украшенное большими 
золотыми звѣздами. Низъ платья отороченъ серебря- 
нымъ шитьемъ; видны ея босыя ноги. На лбу золотое 
съ брилліантами украшеніе. На груди, на золотой 
цѣпочкѣ, противъ сердца, золотая дощечка, на кото- 
рой написаны имена двѣнадцати колѣнъ Израиле- 

выхъ. 

Сара, останавливается въ дверяхъ. 
Вотъ вашъ Царь и Богъ. 

4 

Она бросается къ ногамъ Саббатая-Цеви и цѣлуетъ 

край его платья. 

О, накройте мою голову: я видѣла моего мужа, 
моего царя. 

Она отодвигается отъ него. Саббатай-Цеви выходитъ 
съ Торой изъ-подъ балдахина, направляется къ тропу. 

О, небеса, развернитесь у его ногъ. Горы, срав- 
няйтесь съ долинами!.. Изсушитесь, моря, — царь са- 
дится на свой тронъ. ,, . 



С а б б а т а й-Ц е в и, садится. 



Кто ты? 



Сара. . ,, 

Я отъ тебя же. Я твоимъ творчествомъ создана. 
Ты меня избралъ, сдѣлалъ меня своею. Твоя душа и 
моя— двѣ сросшіяся вѣтви на деревѣ, слитыя боже- 
ственнымъ пфцѣлуемъ. Изъ двухъ цвѣтковъ мы рас- 



64 



цвѣли- Ты — жизнь, я — смерть. Ты — заповѣдь, я — 
грѣхъ. Грудями твоей матери я вскормлена. Наши 
души нашли одна другую. Мы смѣшаемъ нашу кровь: 
смерть съ жизнью, грѣхъ съ заповѣдью. Съ тобой — я 
Богъ, Богъ въ человѣкѣ. Безъ тебя — я ничто. 

Саббатай-Цеви. 

Я порвалъ нить, насъ связывающую, сросшіяся 
вѣтви разъединилъ и вырвалъ корни, сплетавшіе наши 
души. Сосцами другихъ грудей я сталъ питаться. 
(Указывая на Тору). Она мнѣ невѣста. Одной матерью 
мы вскормлены. Съ нею я связанъ въ святости и 
чистотѣ. 

Сара. 

Ты мой мужъ. Ты не могъ порвать нашъ согозъ, 
ты не могъ порвать корней нашихъ душъ. Тебя 
жжетъ мой глазъ. Тебя притягиваютъ мои волосы. 
Ты вѣдь Богъ-человѣкъ, человѣкъ. 

Саббатай-Цеви. 

Я освободился отъ власти твоей. Человѣческія 
вожделѣнія я вырвалъ изъ моего тѣла. Я святость 
обрѣлъ. Богъ далъ мнѣ свою дочь. Безсмертна она. 
Человѣческое ей чуждо. Къ ней я хочу прилѣпиться. 
Человѣческія вожделѣнія я вырвалъ изъ моего тѣла. 
Я сталъ Богомъ. 

Сара, глубоко склоняясь передъ нимъ. 

О, человѣкъ въ Богѣ. Я вижу твою славу. Она 
смотритъ изъ глазъ твоихъ. Я человѣкъ. Съ тобой я 
выросла, по тебѣ тосковала, къ тебѣ меня влекло. Я 
вижу человѣческое въ глазахъ твоихъ, оно смотритъ 
на меня изъ твоего тѣла. Радость даютъ мнѣ горы и 



65 









<'^Ш! 



(< 



I 



ДОЛИНЫ, долины и ПОЛЯ, и солнце, когда оно восхо- 
дить, и солнце, когда оно заходить, и роса падающая, 
и ночь спускающаяся. Я человѣкь. Тобой осіянная, 
изъ тѣла твоего исходящая. И тоскую я, тоскую я. 
(Внезапно). Не мной ли собрань народъ у оконъ 
твоихь? Это я пробудила въ нихъ жажду къ твоимь 
словамь. Мои глаза воспламенили ихъ. То, что смертно 
во мнѣ — мои волосы — привлекли ихь. Страсть моя 
жгла ихъ. И я собрала ихь, словно снопы подь сер- 
помь, и сложила ихь кь твоимь ногамь. Я— человѣкь, 
и вь жилахь моихь течеть горячая кровь. 

Саббатай-Цеви, поднимается. 

Авраамь Яхини, пророкь мой, Самуиль Примо — 
что служить мнѣ памятью. 

Авраамь Яхини и Самуиль Примо 
Приказывай, царь Мессія, мы здѣсь. 

Саббатай-Цеви. 

Подите и разгоните народь, собравшійся у моихь 
оконь. Не нужны мнѣ тѣ, кого привлекли сюда страсть 
женщины, ея глаза, ея волосы (онь передаеть имь 
Тору, которую держаль вь рукахь). Пойдите кь на- 
роду, поднимите высоко Тору надь нимь. Она пусть 
собсреть мнѣ народь, очищенный ея святостью. Пусть 
они идуть вь ея небесный свѣть. Пусть она привле- 
четь мнѣ народь только вь своей святости, сь неза- 
пятнанными душами, чистыми, освобожденными оть 
грѣха и позора. 

Сара, сь силой. 

Выйдемь кь народу, посмотримь, за кѣмь-онь пой- 
деть, чья сила увлечеть его. Пойдеть ли онь за нею 



* 



или за мною. Она (указывая на Тору), она свята и 
мертва, чиста и молчить. За мной идеть народь. 
Моимь огнемь онь увлечень. По моемь грѣхѣ онь 
тоскуеть. Въ моей смерти живеть. 

Сара, Авраамь Яхини, Самуиль Примо выходять 
сь Торой. Сь улицы доносится шумь толпы. 

(Іаббатай-Цеви, молитвенно закативь глаза и под- 

нявь руки кь небу. 

Я сь ними. Я поднимаю ихъ. Я очищаю ихь. 
Души, поднимитесь, поднимитесь... Вы должны про- 
сіять. Она тянеть ихь внизь; ихь души тяжелы и 
запятнаны. Ихь тянеть къ грѣху... Какъ свинцовыя 
тучи, онѣ спускаются вь море. Ихъ влечеть смерть. 
Смерть ихъ жжеть. (Громко). Я хочу очистить вась, 
я хочу очистить вась. Я возьму вась на небо. Я бо- 
жественнымь словомь вась зову. Я покажу вамь 
божественную чистоту... Они отворачиваются оть 
божественнаго слова, къ нимь обращеннаго, и идутъ 
за призрачной красотой женскихъ глазъ... Они отда- 
ются влеченіямъ своего сердца... 

Пауза. Всѣ въ страхѣ ждуть. 

Первый Пророкь. *' 

Я вижу: падаеть внизь огромное множество душь. 
Черныя, какъ ночь — онѣ падають сь неба вь пре- 
исподнюю. 

Второй Пророкь. 

Небо отворачивается оть земли и окутывается ту- 
чами. Я слышу, какъ сь грохотомь закрываются 
огромныя ворота, и земля падаеть, падаеіь. 

Третій Пророкь. 

Я вижу, зарницы сверкають вь небѣ, какъ вспы- 
хивающія свѣчи. И тяжелѣетъ земля и чернѣеть земля, 



66 



67 





; I 



і! 



г 



и сатана распускастъ свою страшную свиту, — голые, 
съ развѣвающимися волосами, мчатся по всему свѣту 
дьяволы... Заблудшія души и не вознесшіяся молитвы 
они перехватываютъ. 

Входятъ обратно Авраамъ Яхини и Самуилъ Примо. 



Авраамъ Яхини. 

Горе намъ! Народъ идетъ за нею, какъ за свѣто- 
чемъ. Она — ихъ путь, ихъ слово. 

Сара возвращается, подходитъ къ Саббатаю-Цеви. 
Гордо смотритъ ему прямо въ глаза. 



Натанъ Азати, бросается въ ноги Саббатаю. 

Нашъ царь святой! Ты сталъ Богомъ для людей. 
Ты носитель его слова. Въ тебѣ его мощь. Если не 
подъ силу тебѣ искупить міръ и людей въ Его чистотѣ, 
то искупи ихъ въ Его грѣхѣ! 



Саббатай-Цеви. 

Бога Якова я рабъ. Съ Его Торой хочу я спло- 
титься, по ея путямъ я хочу итти. 

Сара, беретъ руки Авраама Яхини и Самуила Примо. 

Его служеніе — не служеніе небу. Онъ Богъ-чело- 
вѣкъ. Небо... Небо — Господне, а земля дана людямъ. 
У тебя мощь, ты властелинъ, тебѣ служить хотятъ, 
въ тебѣ сила и власть надъ нами. (Къ пророкамъ). 
Смотрите, вотъ вашъ Богъ-человѣкъ! Слава его имени 
во вѣки вѣковъ. Святите и славьте имя «Бога-чело- 
вѣка»! 



68 



Пророки опускаются на землю, простираютъ къ 

небу руки. 

Слава тебѣ! Слава тебѣ! 



Натанъ Азати. 

Пророкомъ ты посланъ къ людямъ. Молись тво- 
ему Богу. Пусть онъ избавить насъ отъ ига небеснаго, 
и пусть онъ дастъ намъ искупленіе. Онъ могучъ. 
Смотри, народъ толпится у Его окна и ждетъ Его 
слова. (Опускаются на колѣни). Пусть святится и сла- 
вится твое имя во вѣки вѣісовъ, нашъ Богъ и вла- 
стелинъ. Аминь. Какъ «древняя святость» царитъ 
тамъ на небесахъ, такъ ты, святой царь, поставленъ 
на землѣ. Ты Богъ въ человѣческомъ образѣ, въ че- 
ловѣческомъ видѣ. Въ твоемъ явленіи къ намъ міръ 
обрѣтаетъ свою истинную сущность. Ты властенъ 
освободить отъ законовъ и правилъ. Ты и въ грѣхѣ 
можешь искупить насъ. Слово Божіе къ намъ пере- 
шло. 

Самуилъ Примо, падаетъ къ его нагамъ. 

Царь и Богъ! У твоего окна слова твоего ждетъ 
народъ, что мнѣ сказать ему? 

Саббатай-Цеви. 

Пойди и скажи имъ, чтобы они служили Богу въ 
святости и чистотѣ. Черезъ нее (показываетъ на 
Тору) я дамъ имъ искупленіе. 

Сара, указываетъ на Тору. 

Черезъ нее или черезъ меня? Она ремнями зако- 
новъ и правилъ окутала наши руки. Она выжгла пе- 
чати на насъ, пути предначертала, заранѣе предрѣшила, 
что «да», что «нѣтъ». Поставила передъ нами изго- 



69 



-Іь . ^^ ГѴЯ 





.!і- 










1 ' 






ш 



. роди и преграды. Наложила запреты на всякій путь 
и жизнь, и ею ты хочешь превратить насъ въ рабовъ 
Бога?! О, человѣкъ, ты знаешь нашу волю, ты знаешь 
наше сердце. Наша кровь— твоя кровь. Наша тоска — 
твоя тоска. Въ ней ты имѣешь вѣчную жизнь — во 
мнѣ смерть. О, она свята, она чиста, но она нѣма. 
Во мнѣ же ты имѣешь паденіе и раскаяніе, разрывъ 
и примиреніе, одиночество и откликъ. Я— желаніе и 
воздержаніе. Какъ солнце, я распаляю твое тѣло и, 
какъ камень, я холодна. Выбирай, человѣкъ-Богъ — 
между мною и ею. 

Саббатай-Цеви, погруженный въ себя. 

Черезъ заповѣдь или черезъ грѣхъ.^.. Вѣчная жизнь 
или смерть.?^ Что жизнь безъ смерти.^. Что заповѣдь 
безъ грѣха. (Внезапно приходить въ себя). Искупить 
только для того, чтобы снужить Ему! Человѣческое 
сбросить съ себя только для того, чтобы стать слу- 
гами Божьими! «Ты знаешь мое серлцс?у> Нѣтъ, вы, 
боги, вы не знаете человѣческаго сердца. Человѣческое 
вы дали намъ, это и есть человѣческая божественность. 
Я человѣкъ такой же, какъ и они. Въ моихъ жилахъ 
течетъ кровь. Въ моемъ сердцѣ живетъ тоска. Въ 
моихъ глазахъ зрѣніе. У меня воля! Воля— мы только 
исполняемъ долгъ нашъ! Натанъ-Азати, гдѣ ты? ■ 

Натанъ Азати. 
Я здѣсь, человѣкъ-Богъ. 

Саббатан-Цевп. 

Возьми съ собой Самуила, моего приближеннаго — 
Авраамъ Яхини тоже пусть будетъ съ вами. Выйдите 
къ народу и говорите съ нимъ. Пишите письма и 
разсылайте ихъ во всѣ страны, во всѣ города, всюду, 
гдѣ властвуетъ законъ.— «Я— вашъ Богъ и священный 



70 



царь, Саббатай-Цеви, поставленный надъ землею такъ 
же, какъ Богъ на небѣ, упраздняю всякій законъ и 
правила, разрушаю всѣ преграды и основы, развязы- 
ваю всѣ путы и запреты, тѣ, что наложены чужимъ 
Богомъ — Богомъ неба. Я вашъ Богъ, Саббатай-Цеви, 
мощью Бога поставленный на землю, какъ Богъ 
вверху поставленъ на небѣ. Я избавляю васіь вѣч- 
нымъ избавленіемъ и освобождаю васъ вѣчной сво- 
бодой. Нѣтъ болѣе надъ вами ни «да», ни «нѣтъ», и 
свободенъ человѣкъ и Богъ. Только двадцать второй 
день мѣсяца Тамуза — день примиренія Бога— вашего 
Бога — съ его царицей, съ его избранницей Сарой, 
дочерью Іессея (онъ протягиваетъ руку Сарѣ, подни- 
маетъ ее съ колѣнъ; она становится рядомъ съ нимъ). 
Только этотъ день пусть будетъ вамъ святъ, не нару- 
шайте его никакой работой. Пусть онъ будетъ для 
васъ днемъ радости — днемъ ликованія и пѣсенъ, и 
пусть озарятся дома ваши яркимъ свѣтомъ, ибо 
день этотъ святая суббота, великая суббота вашей 
царицы Сары, — дочери Іессея. 

Натанъ Азати, Авраамъ Яхини иСамуплъ 

При МО. 

Мы понесемъ твое слово къ народамъ во всѣ 
КОНЦЫ міра, нашъ властитель и Богъ. 

Пророки, шдаютъ на землю. 

Слава Богу, наше^му Богу, священному царю, воз- 
несшемуся человѣку, который сорвалъ путы съ на- 
шихъ рукъ, позволилъ запрещенное, развязалъ свя- 
щенное, разрушилъ законы, стеръ запечатлѣнное от- 
нынѣ и навсегда. 

Съ улицы слышенъ звукъ роговъ. Народъ трубитъ. 



ЗАНАВѢСЪ. 



п 



''іі 






11 ^І 



гч 




4', 




♦.л 



КАРТИНА ЧЕТВЕРТАЯ. 



Въ Галипополѣ, въ крѣпости Мигдалъ-Озъ. Ком- 
ната погружена въ темноту. Дрожать гѣни, слабый 
свѣтъ масляныхъ лампочекъ, прикрѣпленныхъ къ по- 
толку. Въ углахъ комнаты курится ѳиміамъ, цѣлые 
клубы его носятся надъ головами. Сара сидигь на 
особомъ стильно мъ возвышеніи. На ней черное по- 
крывало. На головѣ сверкаетъ корона. Возлѣ нея си- 
дигь Саббатай-Цеви. Вокругъ шестисвѣчника распо- 
ложились Авраамъ Яхини, Самуилъ Примо, Натанъ 
Азати, Ваши Іосифъ-Рафаилъ, Матафія Ашкинази 
и Мордухай Хасидъ. Далѣе сидятъ пророки, каба- 
листы и приближенные. Передъ Сарой на молитвен- 
номъ столикѣ лежитъ раскрытая книга. Рахиль и Лея, 
закутанныя въ «Ыез'ы», стоять передъ столикомъ и 
читаютъ вслухъ. Толпа слушаеть съ благоговѣніемъ. 
Лея читаетъ: —«Ликуй, неплодная, нерождавшая, во- 
спой пѣсню и радуйся, не болѣвшая родами, потому 
что у покинутой дѣтей больше, нежели у замужней. 
Распространи мѣсто для палатки твоей, расширь по- 
крывало шатровъ твоихъ, не жалѣй, сдѣлай длиннѣе 
веревки свои, укрѣпи колья свои. Ты размножишься 
и направо и налѣво и потомки твои овладѣюгь наро- 
дами и населять собой опустошенные города. Не 
бойся, ты больше не будешь поругана. Не блѣднѣй, 
ты забудешь посрамленіе твоей юности и не будешь 
вспоминать о поношеніи твоего вдовства, ибо супругъ 
твой -творедь твой — имя ему Господь-Саваоѳъ и 
избавитель есть Святой Израиля, Богъ всего міра. 
Богь призвалъ тебя къ себѣ, какъ жену покинутую 
скорбѣвшую душой и какъ отвергнутую жену юности' 
И вогь Господь тебѣ говорить: Я покинуяъ тебя 



72 






на малое время и съ великимъ милосердіемъ вос- 
приму тебя. Въ минуту гнѣва Я на мгновеніе от- 
вратилъ свой взоръ отъ тебя, но вѣчнѳй милостью я 
помилую тебя. — Говорить Богъ избавитель Твой». 

НатанъАзати. 

Сегодня великая суббота царицы Миллисандры. 
Ей молитесь, ей сегодня служите. Славьте и хвалите 
ея имя. Она сегодня можетъ возвысить васъ въ ве- 
ликолѣпіи. 

Кабалисты танцуютъ вокругъ Сары. 

Чернѣютъ твои глаза, 
Пламенѣютъ твои волосы, 
Плѣненъ твой мужъ тобой. 
Онъ хотѣлъ подняться на небо, 
Онъ тосковалъ по дочери Бога, 
Но ты ему путь преградила. 
Глазъ твой плѣнилъ его, 
Волосы твои связали его, 
Ты къ землѣ притянула его, 
Слава тебѣ, слава! 

Сара, становится на колѣни передъ Саббатаемъ-Цеви. 

Ты сказалъ и свершилось по слову твоему. Слава 
тебѣ! Страхомъ къ тебѣ охвачены народы! Крѣпость 
въ которую тебя заточили, это — дворецъ твой. Твои 
притѣснители и полонители ползаюгь предъ тобой 
на колѣняхъ, молятся тебѣ. Народъ идетъ за тобою, 
ждетъ тебя у крѣпостныхъ воротъ, слава твоя распро- 
странилась по всей землѣ, и земля озарена твоей сла- 
вой. Съ восхода и заката ихъ молитвы къ тебѣ до- 
носятся. Ждутъ тебя и вѣруютъ въ тебя. 

Саббатай-Цеви, беретъ ее за руки. 

Чего ты желаешь, скажи, царица моя? Я готовъ 
полъ-царства тебѣ отдать. 



II 



73 



■А«и 






ф 



ѵ^Ш 



Сара, 

Близится пять тысячъ четыреста восьмой годъ, пре- 
допредѣленный Богомъ въ его святомъ іЗоарѣ», цар- 
ство твое близко, владычество твое настаетъ, ты, какъ 
буря, пронесешься надъ ними. Ты облакомъ развер- 
нешься надъ землей. Цари, соберитесь подъ его го- 
рою. Богъ желаетъ раздѣлить царство между вами. 



1 



Пророки, кланяются и становятся на колѣни пе- 

редъ Саббатаемъ-Цеви. 

Его царство близится, его власть надвигается, месть 
Бога ему мантіей служить. На облакѣ онъ прибываетъ 
къ намъ, чтобы показать свою мощь надъ наро- 
дами и странами. Слава тебѣ во вѣки вѣковъ! 
Аминь! 

• • . 

Трубятъ въ рога. Пророки становятся въ два ряда. 
Справа и слѣва Авраамъ Яхини и Самуилъ Примо и 

Натапъ Азати впереди. 




■і:' 




Саббатай-Цеви, поднимается со своего кресла, 

народъ кланяется. 

Я Соломонъ, сынъ Давида, помазанный царь, Богъ 
Израиля. Я владычествую на небесахъ вверху и на 
землѣ внизу. Я— страшнѣй, возвысившись надъ царями 
земными. Мой предвѣчный обитаетъ въ градѣ Іеру- 
салимѣ, предопредѣленномъ стать центромъ всего 
міра. Годъ пять тысячъ четыреста восьмой назначенъ 
мною для сверженія правительствъ земныхъ, для из- 
бавленія міра отъ чужихъ боговъ, дабы взять власть 
надъ царствами въ свои руки и подъ свое милосер- 
діе. Я раздѣляю царства міра между моими избран- 
никами. Іосифа, брата царя Мессіи, я оставлю царемъ 
надъ девятнадцатью властелинами Израильской страны, 
и постоянная резиденція его пусть будетъ городъ 



74 



Смирна, которую я превозношу надъ другими горо- 
дами. Золотую корону я возлагаю на его голову. 

Натанъ Азати трубить въ рогъ. 

Всѣ. 

Да здравствуетъ царь Израиля! 

Саббатай-Цеви. 

Ильѣ, второму брату Мессіи. Въ него я влагаю душу 
царя Езекія и предопредѣляю его царемъ надъ ца- 
рями Іудейскими. 

Натанъ Азати трубить въ рогъ. 

■ - • 

Всѣ. 

. Да здравствуетъ царь надъ царями Іуденскимиі 

Саббатай-Цеви. 

Моисею, моему старому наставнику изъ города Из- 
мера... Его я предопредѣляю царемъ надъ колѣнами 
Рувимовымъ и Соломоновымъ, которыя живуть по 
ту сторону Самбатіона. 

Натанъ Азати трубить въ рогъ. 

Крѣпостнаястража, стоявшая у дверей, бросастач 
къ ногамъ Саббатая-Цеви, говорить: 

Святой царь! Будь милосерденъ къ намъ. Божій 
пророкъ, Богомъ къ тебѣ посланный, хочетъ повѣ- 
дать тебѣ слово Божіе. 

Саббатай-Цеви, наполовину испуганный. 
Пророкъ Божій? Слово Божіе на его устахъ.?^ 



75 



і 



КІК''^'". 






II 



Стража. . ^ 

Издалека онъ пришелъ къ тебѣ, объ имени тво- 
емъ онъ вѣщалъ народамъ и странамъ. Теперь онъ 
стоить у твоей двери со словомъ Божіимъ на устахъ. 
Богомъ онъ присланъ къ тебѣ. 







11 ? 




I- 



Саббатай-Цеви. 

Не желаю я слушать пророчествъ, посланныхъ чу- 
жими богами. Я порвалъ союзъ съ Нимъ; небо— Божье, 
земля же отдана людямъ! Мое время теперь настало' 
мое царство пришло. Я не желаю слушать слова 
отъ Него. 

Стража уходитъ. 



Сара. 

Ты избралъ себѣ иныхъ пророковъ (указываетъ 
на Натана Азати). Твой даръ пророчества ты ему пе- 
редалъ. Другихъ пророковъ ты не знаешь, — ты не 
имѣешь. 

Натанъ Азати. 

Мы не знаемъ другого Бога, кромѣ тебя. Его слово 
и его мощь перешли къ тебѣ. Твое время настало. 
Твое царство пришло. Жди и царствуй. Съ тобою 
власть, съ тобою слово. 



Саббатай-Цеви. 

Затворите двери, закройте окна. Не могу я слу- 
шать пророковъ чужихъ боговъ... Я хочу остаться те- 
перь одпнъ, царства я раздѣлю въ другой разъ. 

Всѣ, кромѣ Саббатая-Цеви и Сары, уходятъ. 



76 



Сара, подходить къ Саббатаю-Цеви, который сидигъ, 

закрывъ лицо руками. 

У тебя мощь, у тебя слово Божіе. Во всѣхъ краяхъ 
земли люди охвачены страхомъ твоимъ. Слава твоя, 
какъ слово пророка, шествуетъ по міру и заставляетъ 
склонять головы передъ тобой. Твое пришествіе — это 
надежда народа. И всюду, куда занесено твое имя, оно 
зажигаетъ свѣтъ и открываетъ новыя дали... Словно 
солнце, поднявшееся надъ океаномъ — ты сдѣлался 
Богомъ земли. Народъ молится тебѣ. 

Саббатай-Цеви, какъ бы самому себѣ. 

Меня грызетъ тоска. Я отвергъ слово Божіе. Я 
оттолкнулъ Его дочь. Для меня закрылись небеса. Я 
не могу больше подняться къ нимъ. 

Сара. 

Я дочь земли. Я принесла тебѣ въ приданое землю. 
Пойдемъ, я покажу тебѣ все великолѣпіе міра. 

Саббатай-Цеви. 

Я былъ женихомъ дочери Бога, я оттолкнулъ изъ- 
подъ вѣнца мою невѣсту. Ея ложе я раздѣлилъ съ 
другой. Я тоскую. Небо высоко и чисто. 

Сара, 

Земля низка, но красива. Я дочь ея. Ты подъ 
вѣнецъ меня велъ. Ты напоилъ меня твоимъ виномъ. 
Пойдемъ, я покажу тебѣ мое великолѣпіе. Я насажу 
для тебя лѣса изъ райскихъ деревъ, изъ пальмъ изъ 
кипарисовъ. Я приготовлю тебѣ ложе изъ моихъ 
волосъ. Я согрѣю тебя моей грудью. Ручей, бьющій 
межъ камней, убаюкаетъ твой сонъ. Пальмовыя де- 



л 






8 



-!•' 



!. 1' 



"■■»" 




.^ 



[і . 



ревья укачаютъ тебя. Весь міръ я обойду, буду плѣиять 
своіщъ голосомъ, мужей и женъ я тебѣ покорю. 

Саббагай-Цеви. 

Я тоскую. Небо высоко и чисто. Моя ііевѣста 
ткетъ свое платье изъ небесной лазури и высоко 
уходить за облака подъ престолъ славы Ея Отца. 

Сара. 

Я построю тебѣ дворцы изъ потоковъ твоихъ 
слезъ, застывшихъ въ могилахъ — дворцы среди розъ 
и еловыхъ деревьевъ. Я войду въ садъ моего отца, 
припаду къ винограднымъ гроздьямъ. Вино течетъ 
изо рта земли, молоко льетъ изъ ея грудей. Въ молокѣ 
и винѣ я буду свое тѣло купать. Я одѣнусь въ голу- 
биныя перья и приду къ тебѣ. Я наряжусь въ жем- 
чуга—они рокотъ моря принесутъ къ тебѣ и будутъ 
сіять въ моихъ волосахъ, какъ звѣзды, когда ночь 
нависаегь надъ Израильской страной. Какъ пѣна 
морская они бѣлѣютъ на моихъ ногахъ. Я поднимусь 
съ тобою на горы, я буду прятаться съ тобой въ 
лѣсахъ, въ темныя ночи, въ грозныя бури. Сестра, 
твоя невѣста — садъ запертый, замкнутый колодезь! 
запечатанный источникъ. Пойдемъ, спрячемся въ са- 
дахъ. Гроздья созрѣли. Фиговыя деревья цвѣтутъ, мы 
будемъ ловить маленькихъ, маленькихъ лисенятъ,' ко- 
торые портятъ виноградники... 

Саббатай-Цеви, почти въ ея объятьяхъ. 

Моя невѣста спряталась въ облакахъ. Влеки меня— 
я иду за тобой, жги мое сердце однимъ изъ твоихъ 
глазъ, жги мое сердце одной изъ твоихъ косъ. 

^ Сара. 

Черна я, дѣвы Іерусалимскія, но красива, какъ 
шатры Кидарскія, какъ завѣсы Соломоновы. Не 



78 



таа 



смотрите на меня, что я смугла, что опалило меня 
солнце. Сыновья причинили зло мнѣ, поставили сте- 
речь виноградники, а своего виноградника я не усте- 
регла... (Вдохновенно). Заклинаю васъ, дѣвы Іеруса- 
лимскія сернами или полевыми ланями: не будите и 
не возбуждайте любовь, пока она сама не проснется. 
(Блаженно). Мой возлюбленный увидѣлъ меня и при- 
велъ въ свой садъ. Лѣвая рука его была подъ головой, 
а правой обнималъ онъ меня. 

Саббатай-Цеви поетъ. 

Голубка моя въ ущельѣ скалы, на уединенной 
тропинкѣ. Покажи мнѣ лицо твое, дай послушать мнѣ 
голосъ твой. Онъ сладокъ — твой голосъ, прекрасно 
твое лицо. 



Сара поетъ, лежа въ объятіяхъ Саббатая-Цеви. 

Я сплю, а сердце мое бодрствуетъ, и слышу голосъ 
друга моего, стучится въ дверь. «Сестра моя, голубка 
моя, подруга моя, открой мнѣ, голова моя вся по- 
крыта росой, кудри мои — ночной влагою». (Просто- 
душно). Я скинула рубашку мою, какъ же мнѣ надѣть 
ее.і^ Я вымыла ноги мои, какъ же мнѣ запачкать ихъ.^ 

Саббатай-Цеви, внезапно освобождается отъ нея. 

Кто вошелъ въ мой шатеръ.^ (Въ испугѣ хватаетъ 
Сару за руки). Слышишь, слово Божіе тутъ, въ этой 
комнатѣ. Затворите двери, закройте окна. Я не хочу 
слушать слова Божія. 

ГолосъНееміи Коэна, доносимый вѣтромъ. 

Напрасно ты запираешь двери передъ Божьимъ 
словомъ. Какъ же тебѣ уйти отъ него? «Въ щеляхъ 
между камнями я тебя найду, я и во мракѣ г^-деръ 
обитаю», — говоритъ Богъ. 






79 



Саббатай-Цеви. 



<!'' 



Я освободился отъ тебя. Я разорвалъ союзъ съ 
небомъ. Слово твое уже со мной. 



II ■ ■ 





Г' 






Цііі. 






Неемія Коэнъ, внезапно появляется въ своемъ 
бѣломъ одѣяніи, закутанный въ іаіез съ головой. 

Темно. 

Такъ говорить Богъ. Я отнимаю отъ тебя силу. 
Лишаю тебя слова. Я рѣшилъ не передавать человѣку 
божественной благости, ибо изъ земли человѣкъ и 
вожделѣнія его земныя. Изъ земли онъ приходить и 
въ землю возврапдается. 



■щ 



Исчезаеть. 



ВАНАВѢСЪ. 



^* 



80 



ТРЕТГЙ АКТЪ. 






і 




И,:. 



Ж» 



КАРТИНА ПЯТАЯ. 

Большое широкое поле вокругъ крѣпости Мигдалъ- 
Озъ; поле залито горячимъ свѣтомъ восточнаго солнца. 
День еврейскаго новаго года (КозсЬ-НазЬапа) — мес- 
сіянскаго пять тысячъ четыреста восьмого года. Евреи 
изъ различныхъ мѣстностей и странъ: испанскіе — въ 
длинныхъ черныхъ мантіяхъ съ черными шелковыми 
лентами на головахъ; польскіе въ мѣхахъ; турецкіе въ 
длинныхъ бѣлыхъ одѣяніяхъ; бухарскіе— въ пестрыхъ 
шелковыхъ халатахъ и широкихъ мѣховыхъ шапкахъ 
Фанатическіе поклонники Саббатая-Цеви толпятся 
на полѣ вокругъ высокой мрачной крѣпости. Цѣлая 
община евреевъ въ бѣлыхъ кііеГяхъ и Ыез'ахъ стоять 
на мѣстѣ— точно лѣсъ деревьевъ и, раскачиваясь въ 
стороны— точно ихъ наклоняетъ вѣтеръ — молятся. 
Канторъ съ хоромъ стоить за молитвеннымъ сто- 
ликомъ. 

Канторъ, читаетъ речитативомъ. 
«Воструби въ большой рогъ о нашемъ освобо- 
жденіи подними знамя, подъ которое должны собраться 
всѣ разсѣянные по свѣту, и собери насъ, разрознен- 
ныхъ среди народовъ, со всѣхъ концовъ свѣта и при- 
веди насъ въ твой градъ Іерусалимъ, въ храмъ, съ 
пѣніемъ, съ вѣчной радостью». 

Народъ въ бѣломъ съ благоговѣніемъ и смиреніемъ 
внимаеть рѣчамъ Кантора. Люди другой общины — 
въ мысли очиститься оть грѣховъ ко дню пришествія 
Мессіи — стоять зарытые въ землю по горло, такъ 
что все поле представляеть собою сплошную массу 
поющихъ человѣческихъ головъ: 



83 



1 



«Обитатели глиняныхъ жилищъ! Зачѣмъ высоко- 
мѣрно поднимаете глаза. Вѣдь различія между чело- 
вѣкомъ и животнымъ нѣтъ никакого. Сознаемъ, что 
мы черви; что тѣло наше — кусокъ глины. Какъ же 
можетъ гнѣздиться высокомѣріе въ нашихъ серд- 
цахъ. Да и что пользы человѣку, когда конецъ его — 
могила? 

Тамъ и сямъ видны лежащіе на землѣ евреи; синаго- 
гальные слуги наносятъ каждому по сорока ударовъ 
ремнями; въ это время очищающіеся бьютъ себя кула- 

комъ въ грудь противъ сердца. 

«Очисти наши тѣла, очисти наши души. Настаетъ 
день Мессіи. Онъ уже насталъ, онъ уже насталъ!» 

Группа евреевъ пробѣгаетъ по сценѣ. 

Первый пророк ъ. 

Насталъ этотъ день, начался годъ пять тысячъ 
четыреста восьмой. Царь идетъ принять царство свое 
въ руки. Сегодня его день. Сегодня къ нему возвра- 
щается власть. 

Второй пророкъ. 

«Очищайте ваши тѣла, очищайте ваши души. До- 
вершите послѣдній грѣхъ, ибо не желаю больше, 
чтобы вы грѣшили», говорить Богъ (пробѣгаетъ по 
сценѣ). 

Пророчица, вокругъ нея группа жепщикъ танцуетъ 

странный дикій танецъ. 

Радуйтесь, радуйтесь, дочери Іерусалима, сорвите съ 
себя траурныя одежды, сбросьте пепелъ съ вашихъ 
волосъ. Нарядитесь въ праздничныя платья, благо- 
воніями натрите свое тѣло. Настаетъ для тебя свѣтъ 
черезъ сына Ессея изъ Виѳлеема. (Пробѣгаютъ). 



84 



і,Н-:: 



Появляется группа польскихъ евреевъ въ длинныхъ, 
черныхъ лапсердакахъ и мѣховыхъ шапкахъ; у нихъ 

длинные пейсы. 

Первый посланец ъ, читаетъ имъ письмо изъ 
Лемберга тономъ, въ которомъ польскіе евреи читаютъ 

талмудъ. 

«Такъ какъ вы спрашиваете и хотите знать о ко- 
зочкахъ, которыя ребъ-Изроэль изъ Ислема, сынъ 
покойнаго Авраама — да будетъ свята его душа — 
купилъ здѣсь и возникла ссора между родственниками, 
утверждающими, что покупка была неудачная и цѣна 
была не настоящая, то мы поставляемъ васъ въ из- 
вѣстность, что товаръ этотъ хорошъ и въ большомъ 
спросѣ въ каждой странѣ, и кто распространяетъ о 
немъ дурные слухи, тому придется отвѣчать по закону. 
И какъ оцѣнили люди — крупные купцы, опытные 
по торговлѣ — не можетъ быть сомнѣнія, что барышъ 
будетъ большой. Надо только выждать дня ярмарки— 
если Богу будетъ угодно — и тогда можно продать за 
хорошія деньги». 

Одинъ другому. 

Понимаешь? Ребъ-Изроэль изъ Пслема— сынъ 
Авраама... 

Другой, глубокомысленно ударяетъ себя по лбу. 
Что тутъ собственно значить козочки.^ 

Второй посла нецъ, объясняетъ имъ въ преж- 

немъ тонѣ. 

Вѣдь это только аллегорія, намекъ: Ребъ-Изроель 

' это — онъ думаетъ Мессія, который сынъ Авраама, 

козочки — это мы, еврейчики, и такъ какъ многіе рас- 



85 



11 



I . •• 



1 



•ч 

1 



пространяютъ дурные слухи, чтоцѣна ненастоящая, т.-е., 
это онъ думаегь> упаси Боже, что Мессія ложный, то 
свидѣтели, люди опытные въ куплѣ и продажѣ, т.-е., 
это онъдумаетъхорошіе, набожные, безупречные евреи — 
что товаръ — настоящій товаръ; что надо только до- 
ждаться ярмарки — это онъ думаетъ «настоящей ми- 
нуты», которая наступить въ нынѣшнемъ году, если 
Богу будетъ угодно. И будетъ большой барышъ — 
понимаешь теперь.?^ 



Толпа, какъ бы спохватывается. 



Ага! 



Пробѣгаетъ съ большой радостью и криками. 

Появляется длинная процессія мальчиковъ идѣвочекъ. 
Прииосятъ балдахинъ. Гости танцуютъ впереди дѣтей 

и поютъ: 

«Ведите дѣтей подъ вѣпецъ. Сдѣлайте зрѣлыми тѣ 
души, которыя находятся еще у престола Божьяго. 
Мессія идетъ. Мертвые встаютъ изъ гробовъ. Настаетъ 
день, Богомъ предопредѣленный». (Проходятъ). 

Другая группа мужчинъ и женщинъ; впереди нихъ 
полунагая женщина; танцуютъ и поютъ. 

«Срывайте крыши съ домовъ, сжигайте имущество 
ваше. Богъ ушелъ въ небеса; міръ и человѣка онъ 
передалъ Мессіи. Разрывайте узлы, разрѣзайте ремни, 
умеръ законъ, стерто слово, разрѣшено запретное, от- 
крыто недоступное». (Пробѣгаютъ). 

На сценѣ передъ крѣпостью, размѣстившись противъ 

Саббатая-Цеви, показываются: Натанъ Азати, Авраамъ 

Яхини, Самуилъ Примо, Баши Іосифъ-Рафаилъ, Ма- 

тафія Ашкинази и Мордухай Хасидъ. 

Народъ умолкаетъ. 



, 



Патанъ Азати. 

Я посланъ Богомъ къ вамъ. Такъ онъ говорить; 
вотъ близится время, когда вамъ не придется мучить 
ваши тЬла, я васъ очистилъ. Дунш ваши я возвысилъ 
черезъ моего единственнаго сына, Моего помазанника 
Саббатая-Цеви. Его я поставилъ на свое мѣсто. Я сдѣ- 
яалъ его Богомъ надъ человѣкомъ и міромъ. Слово 
мое съ нимъ и мошь моя съ нимъ. Сегодня, въ первый 
день пять тысячъ четыреста восьмого года, въ кото- 
ромъ по моему предопредѣленію власть моя переходитъ 
къ нему, духъ мой почіетъ на немъ и онъ, трубя въ 
большой рогь, сзываетъ васъ съ четырехъ концовь 
свѣта и собираеть у горы Сіонской. Свой страхъ онъ 
распространяегь на всѣ народы кругомъ и на облакѣ 
онъ спускается, чтобы снять съ головы султана его 
корону и возложить на свою. Славьте его имя! Встрѣ- 
чайте его гимнами. Царь идетъ объявить вамъ о своемъ 
царствѣ. 

Трубяіъ въ рога. На сценѣ показывается Саббатай- 
Цеви въ царственномъ облаченіи съ большой золотой 
короной на головѣ. Его ведетъ Сара. Народъ встрѣ- 
чаетъ ихъ ликованіемъ.-падаетъ на колѣни. Народъ 

ликуетъ. 

Слава нашему властелину. Слава нашему царю. 
Слава нашему избавителю, помазаннику Бога Якова. 
Пусть возвеличится его великолѣпіе, пусть возвысится 
его царство. Сердце его пусть извѣдаетъ почести и 
тронъ его пусть будетъ крѣпокъ во вѣки вѣксхвъ. 

Подаютъ посланіе огь испанскихъ евреевъ въ Амстер- 
дамѣ; во главѣ ихъ Исаакъ Нааръ и Авраамъ Переира. 
Оба преклоняются передъ нимъ и читаюгь слѣдующее. 

«Къ тебѣ, царь надъ царями, къ тебѣ, помазаннику 
Бога Якова, нашему царю и избавителю еврейскаго 
народа, къ тебѣ, нашей славѣ и гордости, къ тебѣ оть 

87 



1> ' 



І'Г ' 



№*• 



Й 



И^і 



'-ииіііі 



1 



ничтожныхъ рабовъ твоихъ, возлюбленнѣйшему изъ 
. возлюбленнѣйшихъ сыновъ, къ тебѣ мы являемся съ 
поклономъи преклоняемся передъпрестоломъ твоего ве- 
личія, и всѣ мы, какъ одинъ человѣкъ. подписали эту 
бумагу въ томъ, что вѣримъ въ тебя, о которомъ до- 
шла до насъ вѣсть, и съ любовью возлагаемъ на себя 
подданничество — божественно священному царству» 
основѣ всѣхъ царствъ. Все могущественное тебѣ под- 
чинено. Одного мы просимъ у нашего властелина- 
царя: не отвратить огь насъ лица своего. Дай намъ 
услышать слово твое, іювѣдай намъ пути, по которымъ 
намъ надо итги и дѣла, которыя намъ надо творить. 
Должны ли мы спѣшить въ Виѳлеемъ, чтобы коснуться 
праха твоего величія или же намъ слѣдуетъ ждать 
Божьей помощи до того дня, когда раздастся трубный 
звукъ, и ты созовешь насъ изъ странъ изгнанія. Мы 
не знаемъ, что намъ дѣлать. На тебя обращены наши 
взоры. И мы ждемъ съ великой радостью твоего по- 
велѣнія. Мы желаемъ видѣть нашего царя. И не для 
насъ однихъ только мы отправляемъ пословъ и спра- 
шиваемъ и просимъ! Но для всѣхъ евреевъ, твоихъ 
рабовъ, для изгнанниковъ изъ Испаніи, которые жи- 
вугъ нынѣ среди насъ. Всѣ мы, какъ одинъ человѣкъ 
кланяемся тебѣ, преклоняемся передъ престоломъ славы' 
нашего царя и властелина на святой горѣ въ Іеруса- 
лимѣ. Слава твоему имени вовѣки вѣковъ! Здѣсь въ 
Амстердамѣ, въ двадцать четвертый день мѣсяца 
«Элулъ», въ годъ окончанія войны за «Сіонъ» въ не- 
дѣлю, когда читаютъ раздѣлъ, «Богъ въ своемъ всли- 
комъ милосердш вернетъ тебя изъ плѣна». Таковы 
слова младшихъ и ничтожнѣйшихъ твоихъ рабовъ 
готовыхъ исполнить всѣ твои повелѣнія, вѣрующихъ 
сыновъ вѣрующихъ, всѣхъ собравшихся членовъ союза 
«сѣнецъ Торы». 

Самуилъ Примо спускается, беретъ адресъ, амстердам- 
скіе послы удаляются, народъ падаегь на колѣни 
тихо шепчетъ молитвы, какъ бы ждегь слова Божьяго' 



88 



I 



1 



Натанъ Азати, къ Саббатаю-Цеви. 

Насталь твой часъ, мощь твоя съ тобою, возьми 
рогъ въ руки и труби. Труби на востокъ и на западъ, 
скажи слово Божіе, возложи корону на голову и 
освободи насъ. Народъ ждетъ, онъ ждетъ избавленія. 



Саббатай-Цеви. 

У меня нѣтъ словъ для народа, у меня нѣтъ силъ 
трубить въ рогъ. Я имѣлъ золотую корону, подарокъ 
моей невѣсты Торы — у меня ее отняли. У меня быль 
золотой рогъ, чтобы созвать Востокъ и Западъ— онъ 
исчезъ. Было у меня на устахъ слово Божіе для на- 
рода — я забылъ его. Я забылъ его, я не могу его по- 
мнить. 

Сара. 

Я заповѣдь отняла отъ тебя и грѣхъ тебѣ дала. 
Я вѣчную жизнь у тебя похитила, но за то подарила 
тебѣ смерть. Я съ неба тебя низвела, но за то поло- 
жила къ ногамъ твоимъ землю. Я изгнала изъ тебя 
духъ святой, за то сатана поступилъ на службу къ 
тебѣ. (Указываетъ на народъ). Смотри, сколько душъ 
къ тебѣ онъ собралъ, они идутъ за тобой, кланяются 
тебѣ, брось имъ свое слово и это подѣйствуетъ, какъ 
кровь, кипящая въ огнѣ. 



Саббатай-Цевп. 

Разгоните народъ, разсѣйте толпу. У меня нѣтъ 
слова, которое я могъ бы сказать; у меня нѣтъ мощи, 
которую я могъ бы показать. Изъ-подъ вѣнца я про- 
гналъ невѣсту свою. Она поднялась на небо къ своему 
Отцу, и я забылъ слово Божіе, сообщенное мнѣ че- 
резъ пророка. Я позабылъ, потерялъ — не знаю, что 
сказать. 



Ыі' 



.^^ілл^ечЛ: 






1 



I: 



Сара. 

Сатана вложилъ тебѣ въ уста другое счово. Онъ 
сдѣлалъ тебя Богомъ земли. (Къ Натану Азати). Возьми 
рогъ въ руки, труби направо и налѣво, возвѣсти при- 
шествіе Бога, Богъ пришелъ въ образѣ человѣка. На 
колѣни — младъ и старъ! (Всѣ шестеро, соотвѣтствующіе 
шести свѣчамъ свѣтильника «тепогі», падаютъ на ко- 
лѣни передъ Саббатаемъ, Натанъ Азати трубитъ въ 
рогъ, народъ ликуетъ). Это трубятъ о Мессіи! это 
трубятъ о Мессіи! 

Натанъ Азати, обращается къ народу. 

Сыны Израиля, взгляните на гордость свою: сынъ 
Бога пришелъ къ вамъ. «Пришло мое время», гово- 
рить Богъ. Сегодня день искупленія. Я беру Божье 
слово и мощь Его, чтобы владычествовать надъ міромъ 
и человѣкомъ. И я освобождаю васъ отъ закона и 
правилъ. Освобождаю васъ тѣмъ божественнымъ сло- 
вомъ, которое у меня на устахъ и той божественной 
мощью, которая у меня въ рукѣ. (Народъ ликуетъ, 
многіе подскакиваютъ). 

Спаситель и избавитель. Слава тебѣ, слава! 

Саббатай-Цеви. 

У меня былъ божественный вѣнецъ. Я потерялъ 
его. У меня было Божіе слово, и я забылъ его. 

Въ толпѣ словно вѣтеръ проносится. Народъ, точно 
обезумѣвъ, кружится въ дикой пляскѣ и заглушаетъ 
голосъ Саббатая-Цеви. Въ толпѣ смѣшиваются муж- 
чины и женщины, молодые и старые, берутся за руки; 
нѣкоторые падаютъ на землю и говорятъ, какъ въ 
бреду. Нѣкоторые срываютъ платья съ женщинъ. Кое- 
гдѣ образуются группы танцующихъ вокругъ Саббатая- 
Цевй; полунагія женщины держатся за руки и поютъ: 



90 



«Срывайте крыши съ доліовъ, сжигайте имущество 
ваше. Богъ ушелъ въ небеса; міръ и человѣка онъ 
передалъ Мессіи. Разрывайте узы, разрѣзайте ремни, 
умеръ законъ, стерто слово, разрѣшено запретное, от- 
крыто недоступное. Слава тебѣ, слава»! 

Внезапно на холмикѣ показывается Неемія Коэнъ, . 
одѣтый, какъ турецкій дервишъ, онъ похожъ на по- 
лупомѣшаннаго. Онъ взываетъ съ холмика. 

— И Богъ сказалъ мнѣ такъ: «ступай, служи Богу, 
который не Богъ (онъ показываетъ на свой тюрбанъ) 
и молись дереву, и кланяйся камню. (Онъ это дѣлаетъ). 
И ступай къ моему народу Израильскому и скажи ему: 
Вотъ какъ служите вы богу, который не богъ, — вотъ 
какъ вы молитесь камню и дереву. Горе вамъ! Мо- 
литву вашу развѣетъ вѣтеръ. Надежда ваша — это 
прошедшій день. Ибо вы молитесь человѣку, начало 
котораго въ землѣ. (Указываетъ на Саббатая-Цеви). 
Слово мое отнято отъ него, и нѣтъ съ нимъ больше 
моей мощи. (Издалека видны приближающіеся турецкіе 
солдаты, предшествуемые дервишами). 



3 А п А в ь с ъ. 



91 









і 



КАРТИНА ШЕСТАЯ. 



Залъ во дворѣ султана Махмета Шестого. Саббатай- 
Цеви и Хахамъ-баши-Гвидамъ. 

Хахамъ-баши-Гвидамъ къ Саббатаю-Цеви, ко- 
торый неподвижно стоить въ сторонѣ. 

Кто ты? Откуда твоя сила? Наши солдаты трепе- 
тали передъ тобой? Веревки, которыми они хогЬли 
связать тебя какъ бы истлѣли въ огнѣ у нихъ на ру- 
кахъ? Воины султана, посланные для того, чтобы взять 
тебя въ темницу— взглянувъ— пали на колѣни передъ 
тобой, забыли слово своего повелителя и стали мо- 
литься тебѣ. Твою темницу они превратили въ дво- 
рецъ для тебя и словно за божествомъ шли за тобой 
всѣ— старъ и младъ. И вдругъ сила твоя тебя поки- 
нула. И руки твои, какъ волосы Самсона, упавшіе къ 
ногамъ Далилы, обезсилѣли подъ веревками. Кто по- 
тушилъ божественный огонь на твоемъ лицѣ? Кто 
усыпилъ твои глаза? Или мощь твоя только заснула, 

чтобы ПОТОМЪ СЪ большей силой пробудиться. И ПО' 

добно Самсону, ты хватаешься руками за устой дома, 
чтобы рухнуть вмѣстѣ СЪ нимъ? Или быть можегь, 
Богъ вспомнилъ о своемъ народѣ израильскомъ и 
послалъ тебя къ нему избавителемъ, передавъ тебѣ 
царство міра сего? Скажи, я изъ твоего племени, я 
только перешелъ къ другому Богу, сталъ лейбъ-меди- 
комъ султана, но сердце мое не отвратилось, кровь 
моя не измѣнилась, я привязанъ къ моему племени, 
какъ дерево, пересаженное въ другую почву, тоскуетъ 
по своему родному лѣсу, по родному небу и по род- 
ной землѣ. Я пришелъ сказать тебѣ объ этоліъ. Весь 



92 



дворъ трепещетъ передъ твоей таинственной силой. 
Султанъ спрашиваетъ про тебя, и его подданные гово- 
рятъ о тебѣ, какъ о Богѣ. Прояви еще разъ свою 
силу. Еще разъ пусть зажжется въ твоихъ глазахъ 
божественный огонь. Пусть еще разъ божественная 
благодать засіяетъ на твоемъ лицѣ. Прикажи, и тебѣ 
покорятся властители и слуги (слышны трубные звуки). 
Что это? Я слышу, трубятъ? Повелитель страны къ 
тебѣ идетъ. Стань же Богомъ, человѣкомъ! 

Удаляется. 

Саббатай-Цеви, идетъ. 

Я привелъ тебя въ трепетъ, ты, творецъ человѣ- 
ковъ, ты увидѣлъ мое владычество, возросшее изъ 
силы, которую ты самъ мнѣ далъ. О тебѣ сталъ за- 
бывать человѣкъ и призналъ своимъ творцомъ чело- 
вѣка себѣ подобнаго. Тебѣ мало небесъ на верху, 
тебѣ мало ангеловъ съ вѣчными славословіями, ты 
хочешь землю, ты хочешь человѣка съ его смертью, 
также тебя раздражаетъ свободная воля человѣка. 
Ты хочешь, чтобы онъ тоже въ жертву грѣхъ при- 
несъ. Тебя больше не удовлетворяетъ ангельское 
добро. Въ тебѣ уже не находятъ отзвука славословія 
ангеловъ: вѣдь зло не въ ихъ власти. Они не знаютъ, 
что такое лишенія, только благочестіе и добро — вотъ 
ихъ призваиіе. Тебя влечетъ къ человѣческимъ сла- 
бостямъ. Ты раздражаешь человѣческую волю. Про- 
тиворѣчить и упорствовать — вотъ чего желаетъ чело- 
вѣкъ, ты же хочешь только покорности и хвалы. 
Сердце человѣка склонно ко злу, ты же требуешь отъ 
него только добра. И ты далъ ему заповѣдь, про- 
тивопоставилъ ей грѣхъ и обѣщалъ за заповѣдь вѣч- 
ный рай, а за грѣхъ вѣчный адъ. Ты послалъ меня 
къ людямъ, ты далъ мнѣ силу привлечь къ тебѣ ихъ 
души, покорить тебѣ ихъ смерть и вызывать гимны 
къ тебѣ, заставлять ихъ преклоняться передъ тобой. 



93 



I ^м 



1 



Но ты увидѣлъ, что человѣкъ подымается и человѣка 
же признаетъ своимъ богомъ. И ты испугался, от- 
нялъ у меня силу, ты потушилъ твой свѣтъ въ мо- 
ихъ глазахъ и сіяніе твое погасилъ на моемъ лицѣ, 
И ты хочешь предать меня въ человѣческія руки, 
отдать меня на позоръ и посмѣшище, чтобы этимъ 
прославить имя твое. На моей головѣ твое мѵро ли- 
лось, и я не отдамъ тебя на посмѣшище людямъ. Бо- 
жественное ты отнялъ отъ меня, но человѣческое мнѣ 
осталось. Заповѣдь ты отнялъ отъ меня, святость мо- 
ихъ глазъ ты похитилъ у меня, но грѣхъ еще остался 
у меня и имъ я буду служить тому, который вла- 
ствуетъ теперь надъ человѣкомъ здѣсь на землѣ. 

Слышны трубные звуки. Входить султанъ Махметъ 
Шестой со свитой. Въ свитѣ: Муфти-Ванни и Хахамъ- 
баши- Гвидамъ, а также Кай-Макамъ Адріонополя. 
Всѣ дерлсатся на сторожѣ съ Саббатаемъ-Цеви; чув- 
ствуется, что они испытываютъ безсознательный страхъ. 

Занимаютъ свои мѣста. 

Кай-Макамъ Адріонаполя. 

Ты хотѣлъ его видѣть, великій властелинъ. Вотъ 
этотъ человѣкъ, который возмутилъ все твое царство, 
осмѣлился объявить себя вътвое^мъ царствѣ властели- 
номъ и безъ твоего вѣдома, великій султанъ, заставить 
служить себѣ твоихъ подданныхъ. 

Султанъ Махметъ, не подпуская къ себѣ Саб- 

батая-Цеви. 

Кто ты, что нашелъ въ себѣ силы привлечь на 
свою сторону моихъ подданныхъ, заставить ихъ увѣ- 
ровать въ тебя и служить тебѣ. Какъ могъ ты мо- 
лящимся Аллаху и его пророку внушить вѣру въ 
твое колдовство.?^ Что твоя сила — святая или не- 
чистая.^ 



94 



Саббатай-Цеви, гордо, въ немъ внезапно про- 
буждается прежняя сила. 

Кто я? Я поставленный богомъ надъ землей. Я 
творецъ человѣка и его царственный образъ. Мое 
время пришло. Кончилась моя подчиненность. И Богъ, 
уйдя назадъ— въ сферу небесную, оставилъ мнѣ. Его 
сыну, помазаннику, владычество надъ міромъ. Для че- 
ловѣка я повелитель— образъ властелина его. И рукою 
пророка Бога Якова голова моя помазана мѵромъ 
Давида. Я сталъ помазанникомъ Бога. Со мной его 
слово и его мощь. И я пришелъ къ тебѣ, чтобы 
снять корону съ твоей головы. 

Всѣхъ охватываетъ страхъ; всѣ почтительно разсту- 
паются передъ нимъ, нѣкоторые опускаются на колѣни, 
простирая къ небу руки. Саббатай-Цеви внезапно те- 
ряетъ свою силу, голосъ его падаетъ. Онъ опускается 
передъ султаномъ съ мольбой и просьбой. 

Ты спрашиваешь, кто я, великій повелитель. Я бѣд- 
ный, бѣдный еврей, который живетъ только милостью 
твоею, великій султанъ. Я бѣдный, бѣдный еврей, ко- 
торый недостоинъ, чтобы ты, царь, взглянулъ на него. 
Я ѣздилъ въ страну Израильскую, собиралъ деньги 
для бѣдныхъ евреевъ, что живутъ въ твоемъ царствѣ, 
великій султанъ. Развѣ я виноватъ, что они мнѣ молятся.^ 
(Маленькая пауза. Словно о чемъ вспомнивъ, онъ 
спохватывается, все тѣло его подергивается, онъ грозно 
озирается. Кругомъ лица блѣднѣютъ, но опять вне- 
запно сила покидаетъ его, и онъ бросается къ но- 
гамъ султана). Я не знаю другого повелителя, другого 
властелина, кромѣ тебя, великій султанъ. Твоя вѣра— 
моя вѣра. Твой Богъ— мой Богъ. Повели, и я буду 
цѣловать ноги твоего шехъ-уль-ислама. (Падаетъ къ 
ногамъ духовника). О, святой служитель Бога, прими 
меня подъ сѣнь твоей священной вѣры. Пусть Аллахъ 
приметь меня подъ благость свою. И да прольется 



95 



♦■"й 



М 



1 



МІ> 



Ь' 



І-; 






г 



\ . 



на меня духъ Магомета. (Срываетъ тюрбанъ съ дер- 
виша, надѣваетъ на свою голову и громко кричитъ). 
Великъ Аллахъ, и Магометъ пророкъ его! 
Султанъ протягиваетъ ему руку. 

*• ■ 

Султанъ. 

Я помиловалъ тебя. Милость моя прольется па 
тебя. Магометъ Афуни отнынѣ будетъ твое имя. И 
красивѣйшая изъ моихъ рабынь станетъ твоей женой. 



8 А П А в Ѣ с Ъ. 



эпилогъ 



. 1 

і 



1 



■'? 






Сцена перваго акта. Только со стороны горы стѣна 
съ зіяющими дырами представляется въ перспективѣ. 
На гору ведегь множество пересѣкающихся дорожекъ. 
Въ воздухѣ жуткая тишина, какъ передъ грозой. Из- 
дали у стѣны сидигъ Неемія-Коэнъ въ чулкахъ, го- 
лова посыпана пепломъ;онъчитаегъ по молитвеннику: на 
одной изъ дорожекъ блуждаетъ старый, высокій евреи 
съ палкой въ рукѣ и котомкой на спинѣ. 



Старый еврей, говорить самъ съ собою вслухъ, 

оглядываясь. 

Не видѣли ли вы, не слышали ли вы, говорили 
будто Мессія пришелъ; собралъ вокругъ этой горы 
евреевъ со всѣхъ концовъ свѣта. Онъ долженъ здѣсь 
наверху (указываеть на вершину горы) затрубить въ 
рогъ И тогда мертвые встанутъ изъ гробовъ. Не ви- 
дѣли выГ не слыхали вы? (Онъ блуждаетъ, желая 
подняться, но путается и попадаетъ на другую дорогу). 

Кто мнѣ покажетъ дорогу на гору, я хочу наверхъ 
къ Мессіи. Не видали вы? Не слыхали вы? (Съ горы, 
при порывахъ вѣтра, подъ аккомпаниментъ дикой 
страстной музыки, спускается Сара съ распушенными 
волосами, полунагая. Дикая толпа мужчинъи женшинъ, 
тоже съ распущенными волосами, бѣжитъ за нею, 
точно подхваченная вѣтромъ). 

Разрывайте путы, разрѣзайте ремни. Умеръ законъ, 
стерто слово. Дозволено запретное, доступно раскрытое. 



7» 



99 



І^ 


Р' 




?■ 


Зі^г 


1-Н' 


• V»'' 


и ■- 

і . 


•г. 


) 


' ' 





1 



,/ 



:іі 






Старый еврей, къ нимь. 

Люди добрые, не можете ли вы сказать, гдѣ живеть 
Мессія? 

Одинъ изъ толпы. 

Пойдемъ съ нами. Мы отправляемся въ страну, 
гдѣ человѣкъ — Богъ, гдѣ его воля, — закон ь. 

Старый в ы с о к і й еврей. 

Я не понимаю рѣчей твоихъ. (Убѣгаеть отъ него; 
ісъ толпѣ). Люди добрые (кричитъ всіімъ): не вида,іи 
иы.^ Не слыхали вы? 

Онъ блуждаепі по дорожкамъ; внезапно видигь 
Нсемію-Коэна, сидящаго у стѣны; вь рукѣ у Нееміи 
рогъ, а возлѣ стоить сосудъ съ елеем і>. 

Скажите мнѣ, простите, добрый еврей, вы не 
ви;іали.^ 

Не ем і я -Коэн ь. 

Вогь вам ь (протягиваетъ руку). 



Старый, высокій еврей. 



Міір'}> иамъ. 



Н е е м і я - К о э н ъ. 



Скіпіьбашмаки, ибо мѣсто, на которомь ты стоишь 
свято. 

Старый, высокій еврей, снимает ь обувь. 

Я пришелъ изъ чужой страны. У нась говорили,, 
что Мессія явился. Я оставилъ свое имущество, по- 
кинуль все и пришелъ къ Мессіи. Не слыхали вы, не 
видали вы? 



10Ѳ 



Неемі я-Коэиъ. 

Садись на землю, разорви свое платье. (Онъ нал- 
рѣзываетъ ему платье). Горе намъ! За грѣхи нанпі 
епіе больше отяжелѣли цѣпи на рукахъ Мессіи. (Онъ 
указываетъ на черныя дыры и говорить): 

Вотъ отсюда доносятся его стоны. Тамъ онъ 
лежитъ связанный. Слышишь, какъ звякаютъ цѣпи. 
(Изъ черныхъ дыръ доносится лязгъ цѣпей). Сътѣхъ 
поръ, какъ разрупіили храмъ, съ того мгновенія, какъ 
онъ родился, каждый разъ, когда онъ слыпштъ стоны 
евреевъ, онъ пробуетъ разорвать свои цѣпи и тогда 
слышенъ лязгъ, и ^звонъ, и шумъ цѣпей. Но Богъ 
поклялся не освобождать его, пока евреи силою душъ, 
которыя онъ въ нихъ вложилъ, не сорвутъ цѣпейсъ 
его рукъ. И онъ кусаетъ свои губы. Ибо черезъ васъ 
онъ придетъ. Что же онъ возвѣстить можетъ, когда 
вы не возвышаетесь? Что можетъ онъ подготовить, 
когда вы не готовы? (Онъ указываетъ на рогъ). Рогъ 
въ моей рукіі. Илей у меня есть. Мы ждсмъ васъ! 

С т а р ы й, в ы с о к і й е в р е й, встаеть и подннмае тъ 

руку. 

Вѣрую истинною вѣрою, что Мессія придетъ. И 
хотя онъ долго медлить, но я жду его день и ночі,. 
Онъ придетъ! 



5-го ноября 1907 года. 
Казмержъ. 



КОНЕ Ц Ъ. 



101 



'Г. 



к.ОА^ьмонтг) 



1 



ЛМТЬА 

ы6 Н О ктз 

ИЗТЭ СЕМИ 
СТЕБЛЕЙ 






11 



^ \і 



V ^^ 



■'і л 








ааБ&'^^ 



1 



ЛИТВА. 



ВѢНОКЪ ИЗЪ СЕМИ СТЕБЛЕЙ. 
(Посвящается Юргису Балтрушайтису). 



../ 



«И 



ІІ 'й 



I. Литвииъ. 

Литвинъ уѣзжалъ на войну, 

Мать оставлялъ и жену. 

Мать начинаетъ тужить. 

«Кто тебѣ будетъ служить 

Въ далекой Угорской землѣ?» 

к_ Что же, родная? Есть звѣзды въ мглѣ. 

И не счесть. 

Божія дочери есть. 

Свѣтятъ глазами, 

Бѣлыми свѣтятъ руками, 

Будутъ какъ знамя, какъ буду рубиться съ врагами. 

Ч^ы вотъ, родная, какъ будешь одна?» 

«— Буду молиться».— «А ты какъ, жена?» 

«— Буду любить тебя. Буду молиться.» 

«— А какъ ребеночекъ малый родится?» 

« — Буду ребенка качать. 

ІІѢть буду пѣсни».— «А будугь мятели?» 

«_ Лаума, вмѣсто меня, въ колыбели 

Съ блѣднымъ лицомъ подойдетъ, 

Будетъ ребенка качать. 

Снѣга мнѣ въ сердце немного положить. 

Это поможетъ. 
Буду молчать.» 












105 



1 


1 I ■( 


і 

1 
Г 


^4 

І - і 


Г 



« 




■ 

■ 
I 

г 

і ^ 



1. 






К 



,1 



2. Вандинніи. 

Подъ клеиомъ течетъ ручеекъ, 
Далеко, въ Литвѣ, гдѣ лужокъ, 
Не всякій лужокъ, а съ а^имазною 
Танцующей сказкою связною 
Тамъ Божьи сыны, рыбаки, 
Что вѣрятъ въ свои огоньки, 
Тамъ Божиі дѣвы, вандинніи, 
Взглянуть, такъ картины— картиннѣе. 
Ихъ синія очи — какъ сонъ. 
Красивая очередь, ленъ, 
Который дошелъ до сребристости 
Отъ лунной колдующей мглистости. 
Вандинніи, выйдя изъ водь, 
Подъ кленомъ ведутъ хороводъ, 
И къ нимъ рыбаки приближаются, 
И въ лунный нарядь наряжаются. 
Чуть каждая дѣва изъ водь 
Волною волосъ шевельнетъ, — 
И воздухъ наполнится лунными 
Напѣвами сновъ многоструннылпі. 
Чуть рыбарь играющихъ водъ 
Къ вандинніи въ пляскѣ прильнетъ,- 
И пляска въ себѣ не обманется, 
До самаго Неба протянется. 



З- Мѣсяцъ и Солнце. 



'4 і 



т 



Солнце-Савлита — красивая дѣва, 
Мѣсяцъ женился на ней. 
Свѣты — направо, и свѣты — налѣво, 
Солнце поеть, и подъ звуки напѣва 
Розы раскрылись на сѣткѣ вѣтвей. 
Солнце взошло, и по Небу блуждало, 
Мѣсяцъ сказалъ: «Цѣлова.ііись мы мало» 
Мѣсяцъ блѣднѣетъ отъ трепета сплъ. 



106 



Слышитъ въ вѣтвяхъ онъ поющую птицу, 

Видитъ блестящую дѣву Денницу, 

Вмигъ свѣтлолицую онъ полюбилъ. 

Онъ ее нѣжитъ, цѣлуетъ, ласкаетъ, 

Видитъ Перкунасъ измѣну его, 

Поднялъ карающій мечъ, набѣгаетъ, 

Мѣсяцъ разрубленъ, но живъ. Оттого 

Солнце-Савлита, пылая отъ гнѣва. 

Ходить по синему Небу вдовой, 

Мѣсяцъ же часто въ ущербѣ, но дѣва, 

Диво- Денница, въ сіяньи напѣва, 

Слышить, какъ Мѣсяцъ ей шепчетъ: «Я твои», 



и 



I 



4- І^Ута- 

Расцвѣла въ саду рута. 
Вышла дѣва— красота. 
Вышла дѣва и поеть. 
Не меня ли манишь? Воть! 

Нѣженъ садикъ рутяной. 
Выйди въ садикъ, милый мой, 
Дѣва, дѣва, оглянись. 
Я съ тобой. Цвѣты зажглись. 

Рутяной вѣнокъ сплела. 
Въ воду бросила, свѣтла. 
Нѣжно счастье. Милый— миль. 
Рутяной вѣноктэ уплылъ. 



5- Девять. 

Аушрина— разсвѣтная солнцева дочь, 
Та звѣзда, что глядить-въ день и въ ночь. 
Ее выдала замужъ, взглянувши открыто, 
Ея мать, что есть Солнце, Савлита. 



107 



-І 






Вдруіъ ІІеркунасъ ііришелъ, сь смѣхомь оі ненныхь 

гѵб7>, 
Разрубилъ зеленѣющій дубь. 
Аушрина въ крови, капли крови горягь, 
Окровавленъ дѣвичій нарядъ. 
Страшенъ дочери Солнца — кровавости вид і>, 
«Что мнѣ дѣлать теперь?» говорить. 
«Гдѣ я вымою платье, свой бѣлый покровъ?» 
« — Тамъ, гдѣ сходится девять ручьевъ». 
«Гдѣ жъ сушить его буду, сушить гдѣ смогу?» 
И отвѣтъ былъ опять: «На лугу, 
Гдѣ раскрылося девять сіяюишхъ розъ». 
« — А носить его?» — новый вопросъ. 
«А носить его будешь въ поляхъ круговых ь, 
«Девять солнцъ будутъ пѣть тебѣ стихъ». 
Такъ отвѣтъ былъ законченъ пресвѣтлой Савлитон, 
Златолитый отвѣть къ Сребролнтой. 

6. Погон я. 

Стучатъ. Стучатъ. Чей стукь? ^Іей стукъ? 

Ударъ повторный старыхъ рукъ. 

«Сыны! Вставайте. 

Коней сѣдлайте. 

Скорѣй, доспѣхн надѣвайте». 

Стучитъ, кричигь старик ь сѣдой. 

«Идемъ, но что, отецъ, сь тобой?» 

« — Сынъ старшій, средній, помоги, 

Сынъ младшій, хмилый. помоги, 

Угнали дочерей враги». * 

« — Враги похитили сестеръ! 

Скорѣй за ними! О, позорь! 

Нашъ зорокъ взоръ! Нашъ мечъ остеръ!» 

« — Сыны, летимъ! Враговь догонимъ. 

Въ крови враговъ позоръ схорони.мъ». 

« — Узнаемъ милыхъ средь враговъ, 

На нихъ сіяюиіій покровъ». 

« — Свѣжа ихъ юная краса, 



108 



Златые пышны волоса», 
к— На волосахъ златыхъ вѣнки, 
Румяность розъ и васильки». 
<(_Мьі у враговъ ихъ отобьемь». 

И пыль ВС крутилась надь путем ь. 

Сіяюгь мстительныя очи. 
Четыре быстрые коня. 
Четыре сердца. Путь короче. 
Сейчасъ догонять. Тѣни ночи 
Илывугь навстрѣчу краскамъ дня. 
«Сынь старшій, слышишь ли меня? 
(^.ейчасъ мы милыхъ отобьемь! 
С^ынъ средній, слышишь ли меня? 
Враговъ нещадно мы убьемъ! 
Сынъ младшій, слышишь ли меня.'' 
Какъ кровь поеть въ умѣ моемъ!» 

Четыре сердца ищутъ милыхъ. 
Нагна;пі воинство. Не счесть. 
Но много силы въ легкокрылыхъ. 
Глядягь. Есть тѣни женщинь? Рхть! 
Но не лучисты ихъ одежды, 
Средь убѣгаюшихъ враговъ, 
А дымно-сумрачный покровъ, ^ 
Какъ тѣнь отъ сказочныхъ дубовь. 
Закрыты дремлющія вѣжды. 
Іілѣдна ихъ лунная краса, 
(^ребристо-снѣжны волоса, 
И чащи лилій, лунныхъ лилій 
Снѣгами головы покрыли. 

Четыре сердца бьють набать. 
«^Іулая!» тайно говорять. 
Отъ брата къ брату горькій взглядъ. 
И все жъ— впередъ. Нельзя -назадъ. 



»і 



!і 



I 



109 



* 



і 




" V 



Искать, искать! Другимъ путемъ. 
Искать, пока мы не найдемъ, 
Черезъ вѣка летѣть, скакать, 
Хоть въ Вѣчность, но искать, искать! 



7. Царица Балтійскихъ водъ. 

Въ глубинѣ блѣдноводпой Балтійскаго моря 

Возносился когда-то янтарный дворецъ 

Синеокой царицы Юраты. 

Стѣны были въ чертогахъ— чистѣйшій янтарь, 

Золотые пороги, алмазныя окна, 

Потолки же изъ рыбьихъ чешуи. 

И звучали въ чертогахъ глубинныхъ иапѣвы, 

И въ русалочьихъ пляскахъ мерцали тамъ дѣвы, 

Взглядъ у каждой— одинъ поцѣлуй. 

Въ глубинѣ блѣдноводной Балтійскаго моря 
Разослала однажды Юрата всѣхъ щукъ 
Извѣстить всѣхъ богинь знаменитыхъ, 
^Іто пожаловать къ пиру ихъ просить она, 
И совѣтъ учинить о значительномъ дѣлѣ, 
О великой неправдѣ одной. 
И богини въ чертогахъ царицы Юраты 
Пировали, наряды ихъ были богаты, 
И держали совѣтъ подъ Луной. 



<(Вамъ извѣстно, подруги», сказала Юрата, 
«Что властитель Земли и Небесъ и Морей, 
Мой всесильный отецъ Праамжимасъ 
Поручилъ мнѣ всѣ воды и жителей ихъ. 
Всѣмъ вамъ знать, учинила ль кому я обиду. 
Было счастіе въ кротости водъ. 
Но явился Цаститисъ, рыбакъ вѣроломный, 
Надъ рѣкою онъ Свентой сидитъ, и нескромный 
Онъ для рыбъ моихъ сѣти плететъ. 



110 



,.? 



«Вамъ извѣстно, что даже и я не ловлю ихъ. 

Самой маленькой рыбки невинной не съѣмъ. 

Ко столу подавать ихъ не смѣю, 

И ужъ какъ я люблю камбалу, а и то 

Съ одного только бока ее объѣдаю, 

И гуляет'ъ она на другомъ. 

Покараемъ его, поплывемъ, и заманимъ, 

И въ объятьяхъ стѣснимъ, и задушимъ, обмаиемъ, 

И засыплемъ мы очи пескомъ». 

Такъ рекла, и поплыло сто лодокъ янтарныхь, 

^ітобъ свершить безпощадную грозную месть, 

И плывутъ, и сіяетъ имъ Солнце. 

Тишина— въ неоглядности призрачныхъ водъ. 

И ужъ эхо разносить слова ихъ напѣва: 

«Эй. рыбакъ! Эй, рыбакъ! Берегись!» 

Вотъ ужъ устье рѣки, полноводной, и въ лѣтѣ, 

На прибрежьѣ рыбакъ развивалъ свои сѣти, 

Вдругъ предъ нимъ изумруды зажглись. 

Изумленный, глядить онъ: сто лодокъ янтарныхъ, 

Сто дѣвицъ въ нихъ пречудныхъ, и свѣть ото всѣхъ, 

Изумрудныя очи у каждой 

А у главной, Царицы, глаза какъ сафиръ, 

Какъ лазурь высоты и какъ синее море, 

Жезлъ янтарный въ подъятой рукѣ. 

ІІ поють, и поютъ, ихъ напѣвы желанны, 

И морскія къ нему приближаются панны, 

На янтарномъ смѣясь челнокѣ. 

Глянь, рыбакъ, красивый, юный, 

Сѣти брось, иди въ ладью, 
Съ нами вѣчно плясы, струны, 

Сдѣлай счастьемъ жизнь свою. 
Къ намъ иди, съ душой не споря. 

Слышишь, нѣженъ тихій смѣхъ. 
Будешь ты владыкой Моря, 

И возлюбленнымъ насъ всѣхъ. 



{I 



111 



•I*.' 



^ 



\ 









Опьянился рыбакъ чаровапьемь обманнымъ.^ 

И ужъ хочегь онъ броситься в ъ синюю глубь, 

Вдруг ъ свой жезлъ опустила Юрата. 

«Стой, безумный! хоть ты и виновенъ весьма, 

Но тебя я прощу, ибо мнѣ ты желаненъ, 

Поклянись только въ вѣчной любви». 

«_ Я клянусь». — Такъ. Ты — мой. Каждый вечеръ 

я буду 
Приплывать на зарѣ».— «Не забудь»— «Не забуду. 
Завтра— здѣсь».—«Поскорѣй приплыви». 

Минулъ годъ. Каждый вечерь царица Юрата 

Приплывала на берегъ любить рыбака, 

II любились они, и любились. 

Но провѣдалъ объ этихъ свиданьяхъ Перкунъ, 

И разгнѣвался онъ, что богиня посмѣла 

Полюбить одного изъ земныхъ. 

И однажды метнуль молнеглазые громі>і, 

И янтарные онъ опрокинулъ хоромы, 

Разметалгь онь обломками ихъ. 

Рі>ібака же, который быль громомь поверінугь, 

Приковалъ Праамжимасъ, тамъ въ Морѣ, къ скалѣ, 

Приковаль передь нимъ и Юрату. 

И на милаго мертваго вѣчно она, 

Въ ілубинѣ блѣдноводной Ба.ітійскаго моря, 

Смотрить, смотритъ, любовью горя. 

Оітого-то въ часъ бури намъ слышатся крики, 

И по взморью, за бурей, какіе-то лики 

Намъ бросаюгь куски янтаря. 

К. Балкноншъ. 

8ои1ас-5иг-Мег 

ѴіПа Аѵе Магіа. 

1907. Осень. 



112 



1>і&6і 1>й' 



СХЕРГ^ЕБІЗ-ЦЕНСКІЙ 









БЕРЕГОВОЕ. 

Драматическій пейзажъ. 
I. 

Въ это утро горы молились такъ: 

Тебѣ, Додневный, Который творилъ насъ, ликуя; 

Тебѣ, Безкрайный, налш вспоившій даль; 

Тебѣ, приковавшій насъ къ высотѣ навѣкъ. 

Мы, безглагольный, поемъ хвалу! 

Онѣ были свѣжія, розовыя отъ выступавшаго 
солнца, розовыя и синія тамъ, гдѣ легли складки на 
ихъ покрывалахъ. Утро украло у нихъ тяжесть, и онѣ 
сгрудились, какъ зыбкія облака: вотъ-вотъ сдвинутся 
съ мѣстъ и поплывутъ по небу, по сквозному мо- 
лочно-бѣлому розовыя съ синимъ. 

Пахло отъ нихъ можжевельникомъ и сосной, мо- 
хомъ и днями творенья. 

Горы ближе были какъ соколы,— острыя, застыв- 
шія, съ круглыми втянутыми головами, сизыя, и по 
нимъ прямыя темныя трещины, какъ перья. Сторо- 
жили всѣ выходы кругомъ, сидя на обрывахъ, гля- 
дѣли въ море. Вѣка неслышно залегли въ ихъ мор- 
щинахъ. Карабкались по откосамъ жесткіе кусты и 
мирно усаживались внизу, какъ бородавки. Бѣлая до- 
рога тонко змѣилась по нимъ, какъ потерянная кѣмъ- 
то нитка. Въ самое море по-поясъ вошли лысыя, сѣ- 
рыя скалы, совсѣмъ голыя, распластанныя, точно при- 
готовились плыть къ горизонту и собирали силы. 



8» 



ХХ5 



^, 



На ііебѣ съ моря, все пронизанное свѣтомъ, все 
тканное изъ тумановъ, повисло отлетавшее крыло 
ночи и задержалось, слушая пугливо, какъ молились 

горы. 

Морене молилось въ это утро; море никогда не 

молилось, но оно было все, какъ одна невнятная оплот- 

нѣвшая молитва. Это просто застыли звуки, рѣявшіе 

когда-то вверху, и упали внизъ, а внизу слились въ 

безпокойную музыку красокъ, въ ожиданіе, жалость» 

страхъ и смутную дрожь, отъ вѣчнаго холода па днѣ. 

Оно было теперь тихое, голубое. Круглыя полосы 

брызнули по немъ, какъ струны... Что оно играло на 

нихъ ночью?... Чаша, полная до краевъ жизнью и 

смертью, и все это тамъ, внизу, въ полусвѣгѣ и ти- 

шинѣ. Милліоны рожденій безъ криковъ, миллюны 

смертей безъ могилъ, и все это тамъ, далеко отъ 

глазъ, внизу. 

Оно было лѣнивое въ это утро, улыбалось, жму- 
рясь отъ солнца... Можетъ быть будетъ плакать 
къ вечеру, бросать въ берега горы изъ бѣлыхъ слезъ, 
но теперь все оно въ просторномъ, мягкомъ, голу- 
бомъ съ лентами и кружевами. 

Запахъ отъ него свѣжій, соленый, или это водо- 
росли гніютъ, выброшен ныя прибоемъ, и воздухъ отъ 
нихъ затхлый, сырой, полный міазмами, — нельзя 

понять. 

Такъ много па немъ блестящихъ точекъ и струи, 
драгоцѣнныхъ камней и стекляруса въ длинныхъ оже- 
рельяхъ,— больно глазамъ отъ блеска. 

Ловить солнце и прячетъ, прячетъ жадно и нагло, 
и смѣется, какъ смѣются дѣти, и снова ловитъ безд- 
ной короткихъ рукъ, а на днѣ все таюте холодно 
и темно, и не слышно криковъ ни при рожденіи, ни 
передъ смертью. 



Бѣлая дача стояла на обрывѣ, вверху надъ са- 
мымъ моремъ,— бѣлое, плотное пятно на голубомъ. 



116 



Никто не жилъ на дачѣ и кругомъ далеко до де- 
ревушки влѣво никто не жилъ. А справа на отвѣсной 
горѣ торчали растерянные остатки крѣпости, какіе-то об- 
ломки стѣнъ, куски зубчатыхъ башенъ,— груды камня на 
камнѣ. Кто здѣсь кого и зачѣмъ защищалъ, забыло 

само время. 

Въ сухомъ воздухѣ горъ бѣлая дача купалась, какъ 
чайка, присѣвшая отдохнуть. Хорошо, когда тихо надъ 
моремъ, когда высоко, солнечно и не знойно. Вотъ 
она свернула голову подъ крыло и заснула. Проснется,— 
будетъ нырять подъ водою, а теперь спитъ. 

Отъ дачи къ морю ступеньки въ камнѣ заросли 
плѣсенью и мохомъ. Когда строили дачу, проложили 
къ ней путаную горную дорогу; теперь трудно было 
бы найти ее въ камняхъ: камни не любятъ слѣдовъ. 
Но дача стояла упрямо и прочно, какъ стоять и ждуть 
холодные, зная, что дождутся. 

Въ это утро пріѣхалъ откуда-то хозяинъ дачи и съ 
нимъ женщина. Отворили двери и окна, съ мебели 

стерли пыль. 

Сонныя комнаты проснулись, застучали, перекли- 
каясь шагами, сверху до-низу наполнились круглыми 
звуками голосовъ. Стѣны точно сдѣлались мягче и 
раздвинулись, чтобы вмѣстить ихъ двоихъ, пріѣха- 
вшихъ утромъ. 

у него было лицо, какъ широкая захолустная улица 
днемъ, лѣтомъ. На такихъ улицахъ не бываетъ мосто- 
выхъ,— пыльно, мягко ногѣ. Кривые столбики стоятъ 
вмѣсто тротуаровъ, около нихъ и дальше зеленѣетъ 
трава, бродять куры, роются поросята. По самой се- 
рединѣ, въ дымкѣ поднятой пыли идеть ватага за- 
гулявшихъ рабочихъ съ шапками на затылкахъ. У од- 
ного—гармоника, — длинная, скрипучая, самодоволь- 
ная,— другіе горланять пѣсню, и непремѣнно есть 
одинъ такой пронзительно визгливый голосъ, для кото- 
раго не существуеть ноты онъ то отстанетъ, то забѣжитъ 



117 



. 

і 



■. г 



р 



V 

р 



? - 

•і: 

Л! 

1>; 



^'$« 



л: I 






вперелъ, взвизгиваетъ такъ, что шарахаются, вздрог- 
нувъ, поросята и потомъ, тревожно хрюкая, долго 
стоять и смотрятъ, поднявъ розовыя морды... Изъ 
калитокъ смѣются навстрѣчу загулявшимъ бабы съ 
ведрами, ругаютъ ихъ шутя, грызутъ сѣмячки, поблес- 
кивая глазами... Облаковъ нѣтъ; небо сѣровато-сѣрое; 
жарко. 

У нея лицо было, какъ сѣть узкихъ тупиковъ и 
переулковъ, гдѣ-нибудь на окраинахъ большого го- 
рода, гдѣ любятъ тѣсниться.— Вечеръ. Впизу уже сте- 
лятся сумерки, а вверху, по конькамъ черепичатыхъ 
крышъ, скользить солнце; скользить весело, точно 
усмѣхается вдругь,— и ужь нѣть его, сумерки, а оно 
гдѣ-то дальше, выше. Улыбнулось, — и опять дальше. 
Облако встаеть на ночь; можеть быть, дождь будетъ, 
а можеть быть, ночь будеть душная, такъ что въ ни- 
зенькихь домикахь распахнуть окна настежь: все 
равно, воры такь воры, — ужь очень душно. Кто-то 
остановился на перекресткѣ, — спрашиваеть дорогу; 
кто-то другой обьясняеть ему: долго чертить вь воз- 
духѣ рукой,— такь, этакь, опять такь; очертиль полу- 
кругь, прямой уголь, острый уголь, показалъ влѣво, 
вправо. Тоть, кто спрашиваль, безнадежно пожима- 
еть плечами. Вспоминаеть обь извозчикахь, которые 
должны знать, куда ѣхать, но здѣсь совсѣмь нѣть 
извозчиковь. Собаки лають, очень много собакь за 
высокими заборами, — маленькія, большія, — больше ма- 
ленькихь сь заливчатыми, тонкилш голосами. Онь 
идеть назадь, но и назадь уже трудно выйти,— далеко 
зашель. Шелестять сумерки,— скоро будеть совсѣмь 
телшо, и, кажется, дождь будеть. Ближній уголь смот- 
рить насмѣшливо, поджидающе, хмуро. Собаки 

лають. 

У него тѣло было, какь тумань весною, гдѣ-нибудь 
около лѣса или болотной рѣки. Это тумань сытый и 
плотный, тяжелый и емкій. Земля подь нимь, какь 
подь душной периной. Ничего ясно не различить вь 
двухь шагахь: просвѣчиваеть что-то чернѣя, — что, не 



118 



.• 



*л 



видно. Вь такомъ туманѣ трудно дышать, а онь жа- 
день кь землѣ: онь обвиваеть дома и долго глядить 
вь окна, онь проходить сквозь густыя лѣсныя чащи, 
забивается вь овраги, вь норы подь корни;— жадень 
и росисть, земнолюбивь и влажень, самь рожденный 
влагой земной. Вь весеннихь бѣлыхь садахь разво- 
дять костры ему навстрѣчу, чтобы не задушиль мо- 
лодыхь цвѣтовь, нѣжныхь и тонкихь. Вь поляхъ 
подь нимь жухнуть всходы, и когда уйдеть онь туда, 
откуда пришелъ, небо кажется богаче, земля бѣднѣе. 

У нея тѣло было, какъ тумань лѣтомь надъ лу- 
чами, гдѣ мягки и сипи небольшія круглыя озера. И 
тумань этоть, ихъ дитя, мягокь и синь, и цѣломуд- 
рень, такой тонкій и далекій. Вблизи его нѣтъ; по- 
дойдешь кь нему, — онь гдѣ-то дальше, только трава 
по немь плачетъ грустными слезами. Онь легкій, 
точно это надышали за ночь медуница и кашка, сквозь 
него видно, и то, что видно, сказочно и тянетъ. Мо- 
жеть быть, тамь дворцы изъ солнсчныхь лучей, мо- 
жеть быть, зори изъ улыбокь,— кто скажеть. Подой- 
дешь ближе,— плачетъ трава, на какихь-то безымян- 
ныхь цвѣтахь дрожать слезинки, а его нѣть: стелется 
гдѣ-то дальше. Небо надъ нимь ровное, глубокое и 
спокойна подь нимь земля. 

Голось у него быль, какь у рѣки во время ледо- 
хода, у рѣки возлѣ мельничпыхъ шлюзовь и плотинь, 
гдѣ для нея узко, стремнинно и высоко. 

Голось у нея быль, какь у лѣсного ручья ночью, 
когда все сонно и тихо, а онь торопливь, серебряно- 
звонокь, кому-то хочетъ что-то сказать, и никто не 
слышить... да и что сказать? Кто узнаеть, что можеть 
сказать лѣсной ручей? 



Она лежала, отдыхая, точно вышитая вся изъ 
истомы и лѣни, а онь ходиль по комнатѣ, загляды- 
валъ вь окна; онь быль молодь здѣсь, какь молоды 
были горы утромь. 



119 






I 






щ 



11 




— Какъ странно, — говорилъ онъ. — Вѣдь это я 
строилъ дачу, я, я самъ! ЗахогЬлъ, — и она вотъ стоить 
на скалѣ, какъ бѣлая часовня. Я уѣзжаю, пропадаю 
надолго, но всегда помню, что гдѣ-то одна, совсѣмъ 
одна и потому такая замѣтная, стоить между горамп 
и моремь бѣлая дачка. 

На самомь обрывѣ! Надь самымь моремь! 

Вѣдь ее Богь знаеть откуда видно, — ты знаешь? 
Это — гордость моя! Я — нищій, можеть быть, но у 
меня бѣлая дача надь моремь: я богачь!.. Море-то, 
море-то, — вѣдь здѣсь двѣсти версть до горизонта!.. 
А вь самомь низу, посмотри, — вода совсѣмь зеленая, 
какь озимь! Вдругь и.зь нея сейчась жаворонки вы- 
летять, — чудо что ли будеть? — Нѣть! Нельзя здѣсь 
удивить чудомь: здѣсь все чудо!.. Вонь тамь, — эхъ, 
если-бь ты хоть посмотрѣла! — вонь тамь, гдѣ по горѣ 
камни идуть вь рядь, какь на приступь, тамь я на 
охотѣ орла убиль. Насилу сюда принесь: — крылья по 
землѣ волочились... Воть какія крылья были! — Опь 
раздвинуль руки, посмотрѣль, засмѣялся. — Куда! 
Рукь не хватить! 

— Ты совсѣмь малютка здѣсь, совсѣмь ребенокь, — 
улыбнулась она. 

— Я? — Ребенокь. А что-жь? 

— А я устала, — нахмурила она брови. 

Лицо у нея стало, какь вечерь на лѣсной полянѣ, 
когда свѣжѣеть, туманится прасинь стволовь и воть- 
воть упадеть роса на траву. 

— Отдохни, конечно, я забыль! — заспѣшиль онь. — 
Хочешь, — уйду, затворю окна.^^ 

— Нѣть... Только не говори; сядь здѣсь. — II за- 
смѣялась вдругь. — Какая смѣшная лошадь была, на 
которой мы ѣхали! Не коренникь, а другая, пристяжка- 
Пестрая, какь собака, и все голову набокь, внизь. 

Онь припомниль. 

— Да, Схмѣшная... Ночью это было очень смѣшно.— 
И потянулся кь окнамь. 

Теплые на 'видь, влажно янтарились глинистые 



120 



Л 



I 



і\ 



/^ 



* 



^ 



1 



обрывы внизу подъ дачей. Море все надвигалось на 
нихь, матово-зеленое, какь луга вь росѣ, все шептало, 
все шелестѣло имь что-то свое, водяное, и все обли- 
зывало, лукаво выкругляло валуны на берегу. А берегъ 
оть этихь валуновь быль весь цвѣтной, точно дорогой, 
долго-тканный вь какихь-то древнихь теремахь конскій 
чепракь, потерянный во время погони и полинявшій 
оть тысячелѣтняго солнца. 

Горы были вь солнечной пыли, струились, стали 
совсѣмь сизыя и мягкія, точно отлитыя изь резины. 

Вь комнатахь было слишкомь ярко оть дневного 
свѣта. Казалось, что свѣть этоть звенѣль, врываясь, 
что звучали издалека эти острые камни-горы, и было 

слышно. 

— Вонь тамь есть пещера, — указалъ онь рукой.— 
Входь узенькій, а внутри широко... Кости какія-то, 
неизвѣстно чьи, колонны сталактитовь... Я туда часто 
ходиль: жутко, а красиво. Страшно красивая штука— 
лшзнь! Вдуматься только! Если бы прошель по землѣ 
кто-нибудь вь сотню человѣческихь жизней длиной,— 
сколько бы впиталь онь солнца!... Такой бы не могь 
уже умереть, — ты знаешь? — Почему-то такь кажется, 
почему-то такь ясно, что не могь бы умереть. 

— Я смотрю на потолокь, на стѣны твоей дачи... — 
сказала она внезапно: — они старенькіе, эти— потолокь 

и стѣны. 

Какь же старые? — не поняль опь. — Вѣдь я ихь 

строиль. 

— Но ты вѣдь старый!.. Я тебя такь давно помню. 

— Я тебя такь недавно знаю, — усхмѣхнулся онь. 

— Это бываеть: знаешь недавно, а помнишь давно. 
Ты — старый. 

— Я моложе тебя. Оставихмь это. 

— Ты моложе? — она приподнялась на локтѣ. 

— Ну, ты моложе!.. Я вѣдь не хочу спорить. 
Онь перебираль ея волосы, гладиль руки. Теперь, 

когда она улыбалась такь расплывчато и довольно, 
лицо ея струилось какь крона серебристаго тополя,— 



121 



і^ 



. 1 



Мі' 



ч 



&| 



■: 



I 






■?!: 



[1 






т^ 



вся она была изъ пахучихъ листьевъ, изъ той мяси- 
стой зелени, въ которой много дремучей силы. 

Горы глядѣли въ окна свысока, сухо и строго. 
Онѣ съ головой утонули въ зноѣ, какъ въ синихъ 
грезахъ о томъ, чего никогда не будетъ. Онѣ всѣ 
были въ просторѣ, рядомъ съ солнцехмъ. Это ихъ 
цѣловало, проходя, солнце, а оно губитъ тѣхъ, кого 
цѣлуетъ. Высокія пики стояли голыя, какъ аскеты въ 
пустынѣ. 

— Почему безжалостна красота? — спросилъ онъ 
ее, лаская. 

Это было ясно для него: рядохмъ съ нимъ она была 
темная, лукавая и безжалостная, эта усталая красота. 

— Потому что красота — все, — отвѣтила она, 
смѣясь. — Потому что міръ идетъ къ красотѣ, и только. 

— Міръ идетъ къ тому, чтобы осмыслить самого 
себя, — сказалъ онъ. — Чтобы быть беззагадочнымъ и 
прозрачнымъ. 

— Ну, развѣ же красота не прозрачна? Развѣ не до- 
статочно красоты для смысла? Одной красоты? Имѣетъ 
смыслъ то, что красиво, и все!.. Глупый, глупый! Если 
цвѣтокъ красивъ, зачѣмъ спрашивать, что такое 
цвѣтокъ? 

Глаза у нея лучились бездумные и простые, какъ 
облака въ небѣ. Это сила что ли была въ нихъ, онъ 
не зналъ. 

— Наскучип> красота, — сказалъ онъ вдругъ. — 
Если бы все кругомъ красота, только красота — какъ бы 
встосковалась душа по безобразію!.. Вѣчно желать 
того, чего нѣтъ, и бросать, что есть, — вотъ что такое 
человѣкъ... Но вѣдь это не то. Цѣлую жизнь мы 
только и дѣлаемъ, что гадаемъ о человѣкѣ, и все не 
то... Гдѣ предѣлъ человѣку? Богъ что ли? Но вѣдь 
все знать и всегда знать, какъ Богъ, — тоска-то какая, 
подумать страшно. 

Лицо у него стало, какъ колокольный звонъ, когда 
тихо, осень, а церковь далеко въ лѣсу, только кресты 
видно. 



122 



* » 



Крѣпость сбоку за окнами дыбилась яркая, желтая; 
тѣни отъ разломанныхъ причудливыхъ башенъ на 
сѣромъ камнѣ скалы расползлись, какъ голубыя 

змѣи. 

Она была странная, эта крѣпость. 

Скала подъ ней стояла оплывшая, какъ опрокинутое 
гЬсто, и на крѣпчайшихъ скатахъ прилипли кое-гдѣ 
эти короткіе обломки стѣнъ, изъѣденныя вышки, 
лопнувшія вдоль и готовыя упасть отъ бури, какіе-то 
круглые своды подземныхъ казематовъ съ черными 
пятнами проваловъ. 

На самой верхушкѣ скалы стояла круглая башня, 
должно быть гордая когда-то. Прямо отъ нея внизъ 
падалъ стремглавъ въ море, какъ отрѣзанный, прямой 
обрывъ; когда-то давнымъ давно откололась половина 
горы и свалилась, чтобы круглая башня могла взмах- 
путь своими стѣнами на обрывѣ. 

— Кто ее прилѣпилъ тамъ, къ голой скалѣ? — ска- 
залъ онъ, безпокойно глядя на башню. — И подумать 
только, что здѣсь, когда была своя звонкая жизнь, 
выѣзжали изъ воротъ рыцари, закованнью въ латы, 
грабили купцовъ на дорогахъ, въ казематахъ мучили 
плѣнньпсъ, отбивались отъ кого-то, защищали, на- 
конецъ, кого-то... кого защищали? 

— Женщину! — сказала она и засмѣялась тихо. 
Все лежащая, вся лѣнивая мягкойті зыбкой лѣнью, 

этой лѣнью широкая и сильная, она обволакивала его 
суженными глазами, какъ сѣтью. 
Онъ вспомнилъ, что слышалъ: 

— Сидѣла зачарованная царевна въ башнѣ, — по 
цѣлымъ днямъ глядѣла въ море... Надѣвала діадему 
изъ жемчуга, бѣлую мантію изъ бархата, садилась съ 
утра у окна, свадебно-бѣлая, — глядѣла въ море. 

— А ее защищали рыцари въ латахъ, — сказала она. 

— А ее защищали рыцари, — повторилъ онъ. 

— Ну, развѣ я не знала, что женщину, — развѣ не 
знала? Всегда ее, и только ее, — а зачѣмъ?.. Зачѣмъ 
защищаютъ женщину? 



Ш 



I-».,; 



м 



I 





1»; 




т 




Отъ ея смѣха пахло весеныихми днями, когда нѣ- 
жится и млѣетъ на солнцѣ родящая зеліля. 

А море въ просвѣты оконъ подымалось съ гори- 
зонта синими полотнами, пронизанными мелкими 
иглами всплесковъ, и тихо падало снова за горизонтъ. 



II. 



Среди дня небо было проглочено дымнымъ зноемъ, 
и уже казалось, что это не горы были тамъ, вдали: 
такъ, нагородилъ кто-то шаля, какая-то безпокойная 
дѣтвора, на которую все кричитъ, охая, старая нянька. 

Кругловзрытые скаты ихъ, кровавые утромъ, за- 
тянулись сизыми пленками, точно раны, начавшія за- 
живать. Круглые дикіе кипарисы на нихъ посѣдѣли 
и казались разомлѣлыми, сонными, присѣвшими от- 
дохнуть мирными и старыми. Говорили, можетъ быть, 
шопотомъ ліежду собою, что жарко, напиться бы, и 
до вечера еще долго. 

На голыхъ скалахъ легли четкія тѣни фіолетоваго 
цвѣта, гдѣ-то яшли онѣ въ трещипахъ, — теперь выт 
ползли. Это ихъ часъ; полежать на камняхъ и про- 
ворно спрячутся, когда солнце подымется еще выше. 
А солнце и не знаетъ, что онѣ, фіолетовыя, украдкой 
выползаютъ и прячутся. 

Горы стояли горячія, какъ выдержанные въ конюш- 
няхъ жеребцы, только что выведенные на поводьяхъ 
конюхами, когда они подымаются на дыбы, забрасы- 
ваютъ головы, озираются и пышутъ красными ноздрями. 
Ребра ихъ чуть захмѣтно дымились. Гдѣ-то вдалекѣ, 
гдѣ, должно быть, былъ лѣсъ на горахъ, ударила 
вдругъ небрежно, какъ кисть взяла, голубая, яркая 
кривая полоса съ узкимъ перехватомъ и рваными 
краями. А прямо надъ скатами, верхушки, плотныя іі 
отлогія, всползли тяжело и вросли крѣпко въ небо. 

' По синему и широкому въ морѣ прошли складки. 
Онѣ пришли откуда-то издалека изъ-за горизонта. 



124 



или поднялись съ глубины. Въ безвѣтрепный и жаркій 
часъ глазамъ не хотѣлось вѣрить, что есть тамъ, на 
этомъ молодомъ, простомъ и синемъ морщины. Но 
онѣ разбрелись еле замѣтно то здѣсь, то тамъ, онѣ 
повсюду вдругъ дали извилистыя темныя, какъ на 
стали, полосы и пятна. 

Докатилось до береговъ и слабо, точно ударило 
жирной мохнатой лапой, стукнуло въ камни; потомъ 
еще и еще такъ же слабо и глухо. 

— Мертвая зыбь, — сказалъ онъ ей. 

Мертвая зыбь, — вяло отозвалась она. — Сидѣла 

царевна въ башнѣ, смотрѣла на мертвую зыбь... Ей не 
было весело! — усмѣхнулась она. 

Теперь они стояли рядомъ, и отъ нея, обвившей 
его рукою, шелъ какой-то глухой, сѣрый смѣхъ, про- 
ходилъ гдѣ-то внутри по ея тѣлу извивами, лучился 
изъ тонкихъ пальцевъ. Все ея тѣло было какой-то 
шелестящій притаившійся смѣхъ, и лицо у нея стало, 
какъ заросшая кустами калитка въ вечернемъ саду, 
которую запирали сейчасъ изнутри, еще не заперли, 
еще звякалъ ключъ о замокъ, и вишнями пахло. 

— Мы взберемся на крѣпость сейчасъ, — хо- 
чешь? — сказалъ онъ вдругъ. — Посмотримъ круглую 

башню. 

— Никогда! — откачнулась она почти въ испугѣ. 

— Почему никогда?— не понялъ онъ. 

Ноги его заныли, соскучившись по подъемамъ. 

— Я никогда не пойду туда, — никогда!.. Зачѣмъ 

я пойду? 

— Зачѣмъ же говорить это съ такою злостью?— 

удивился онъ. — Не пойдемъ, если не хочешь. 

— Мы можемъ пойти туда вечеромъ, — сказала 

она тихо. 

— Но вѣдь ты уже рѣшила раньше, что никогда 

не пойдешь? — пожалъ онъ плечами. 

— Ну и не пойду, если ты этого не хочешь! Не 

пойду совсѣмъ! 

— Да я-то именно и хочу итти! 



125 



лУ • 







Щ 



ц 



— Оставь лее меня, оставь въ покоѣ! Ты привезъ 
меня сюда, чтобы мучить? — уже кричала она. 

Начиналъ бить внизу неровный глухой прибой, 
слабый еще, какъ полетъ молодого баклана, когда онъ 
пробуетъ низко надъ водою свои крылья. 

Горы распахнулись, стали всѣ видны и просты. 
Можно было сосчитать на нихъ всѣ обвалившіяся 
глыбы, всѣ кипарисы, торчащіе изъ трещинъ. 

— Мы никуда не пойдемъ, никуда! — говорилъ онъ 
ей тревожно. — Это все безсонная ночь, когда мы 
ѣхали... Ты устала... И такая смѣшная была одна 
лошадь, пестрая пристяяска... А вороного коренника 
не было видно. Какъ-то всегда такъ, — когда ѣдешь, 
видишь только пристяжку, одну пристяжку... 

— Можетъ быть, свѣту здѣсь слишкомъ много? — 
оглядѣлась она. — Ну, да, здѣсь нѣтъ тѣни надъ 
окнами... Занавѣсокъ нѣтъ... Кажется, что и стѣнъ нѣтъ. 
Это раздражаетъ... Кажется, у меня голова начинаетъ 
болѣть отъ солнца... 

— Да, мы дождемся вечера, тогда пойдемъ... Вече- 
ромъ здѣсь удивительно, — ты не ^знаешь! Вечеромъ 
тутъ кто-то все обливаетъ лиловымъ... Просто, это 
издыхаетъ солнце, исходить кровью, — а у солнца 
лиловая кровь. Вотъ, тогда посмотри, какой будетъ у 
всего испуганный видъ!.. И у моря... — глянулъ онъ 
на море. — Что это за страшная смѣна красокъ!.. Это 
вѣдь страшно, — такъ много красокъ! Зачѣмъ столько.^.. 
Можно сойти съ ума отъ красокъ! 

Лицо у него стало вдругъ страдальческое, тихое, 
какъ старый деревянный крестъ на одинокой могилѣ 
близъ дороги. 

— Это только ночь! — увѣренно сказала она. — 
День — это тоже, йѣдь, ночь! Ночь одна; — плавится 
и остываетъ, плавится и остываетъ... Развѣ мѣняется 
въ ней хоть одна капля .^. А ночью сидѣла царевна въ 
башнѣ? — спросила она вдругъ, поднявъ голову, и 
отвѣтила тутъ же сама: — Конечно, сидѣла. Ночью 
такъ же, какъ днемъ... Для нея ѵже не было ни ночи. 



126 



ни дня, — просто врсхмя было... тянулось, тянулось... 
Это жениха она ждала? У нея женихъ утонулъ въ 
морѣ? 

— Не знаю, — отвѣтилъ онъ. 

— Ждала жениха съ красными шелковыми пару- 
сами на кораблѣ, а онъ утонулъ въ морѣ... 

— Старая легенда есть, что съ обрыва отъ самой 
башни внизъ бросали плѣиныхъ, — припомнилъ онъ, — 
а царевна смѣялась, глядя, какъ они летѣли въ море, 
и хлопала въ ладоши... въ такія, должно быть, ма- 
ленькія бѣлыя ладоши. 

— Этого не было! — сказала она. 

— Почему не было? — спросилъ онъ. — Могло быть. 

— Не было, потому что это не нужно... Или его 
потопили въ морѣ? Она мстила?... Тогда это было. 
Царевна смотрѣла и хлопала въ ладоши. 

— Передъ тѣхмъ, какъ бросить внизъ, ихъ мучили 
въ казематахъ... Передъ тѣмъ, какъ полетѣть внизъ, 
они вскрикивали всѣ такъ: «А-а!» а наверху уперли 
руки въ колѣна и слѣдятъ за ними... Я не знаю, что 
было страшнѣе: летѣть внизъ со скалы, или стоять на 
скалѣ, руки въ колѣна... Что страшнѣе? 

— Я не хочу прошлаго! — вдругъ отліахнулась она 
рукой.- -Ничего нѣтъ, ничего никогда не было!.. Только 
мы двое были всегда, да и мы недавно родились! 

— Хорошо... Никого нѣтъ и не было... Мы только 
двое были и есть... и будемъ, — сказалъ онъ, ч)^ь 
усмѣхнувшись. 

— Ты не умѣешь смѣяться, заглянула она ему въ 
глаза. — Смѣйся! Ну, засмѣйся же такъ, чтобы было 
весело! Чтобы мнѣ было весело! 

И глядя на него широко и тревожно, она видѣла, 
какъ пробовалъ онъ засмѣяться и не могъ, только 
улыбнулся длинно и неясно и пожалъ плечами. 

Потянули орлы надъ ближней голой горой. Одинъ 
за другим ь шесть въ рядъ, медленные, важные, плыли 
и клектали гортанью. Клекотъ былъ сытый и тяжелый, 
точно весь изъ огромныхъ крыльевъ и когтей. 



127 



С; 



и 



т, 




1-й 



і 



Расползлись въ небѣ облака, — бѣлыя мыслрі горъ, 
ненужныя тѣмъ, кто родить ихъ тысячи тысячъ. 

Горы придвинулись, стали рѣзки и четки. Каждая 
пядь ихъ была временемъ густо уписанная скрижаль. 
Чуялось, — оно рѣетъ надъ ними здѣсь все цѣликомъ, 
это время, и оттого небо кажется такимъ глубокихмъ, 
чтобы было гдѣ помѣститься милліонамъ лѣтъ. 

А можетъ быть, что-нибудь ползло отъ нихъ и 
подъ землею неглубоко и мягко, такъ что чуть шеве- 
лились глыбы? 

— Душно мнѣ, — сказала она тоскливо; — закрой 
окна! 

— Окна? — переспросилъ онъ. 

— Закрой, закрой!.. Чтобы день... чтобы меньше 
дня... Двигается. Растетъ... Но вѣдь это обманъ, — 
вѣдь все и всегда на томъ же мѣстѣ... А правда, — 
вечеромъ будетъ казаться, что все уходитъ?.. 

Онъ подумалъ. Онъ закрывалъ окна, и уже начи- 
налъ выдвигаться изъ угловъ запахъ дома, долго 
стоявшаго запертымъ и глухимъ. Изъ какпхъ-то не- 
видныхъ щелей въ каменныхъ стѣнахъ, изъ подполья, 
изъ вѣчной и узенькой темноты такой вороватой и 
гадкой уже выходило что-то привычное и начинало 
заползать въ свои мѣста. 

— Я пойду одинъ, — сказалъ онъ упрямо. 

— Одинъ? Куда? — У нея были смѣющіеся глаза, 
какіе должны быть у хищныхъ птицъ, когда онѣ 
ловятъ на лету добычу. — Ты никуда не уйдешь одинъ! 

Она положила руки ему на плечи. Руки эти 
показались ему тяжелыми и пряными, какъ запахъ 
бѣлыхъ акацій. 

— Я закрою ставни... будетъ темно, прохладно, и 
ты уснешь, — говориль онъ несмѣло. — У тебя будутъ 
цвѣты съ горъ, когда ты проснешься. 

— Ты думаешь, что ты уйдешь! — изумилась она. — 
Думаешь, что можешь уйти! — Она смѣялась покатыми 
плечами, руномъ волосъ, всѣмъ тѣломъ. — Горы вѣдь 
не цвѣтутъ такъ, чтобы сорвать съ нихъ цвѣты... Или 



128 



ты можешь? Сдѣлай черными горы! Ну, сдѣлай!.. Или 
бѣлыми... Хорошо, когда горы бѣлыя, какъ на 
свадьбѣ!.. — Она закрыла глаза. — Тогда будетъ ка- 
заться, что онѣ танцуютъ... танцуютъ«. просто танцуютъ 
какой-то старенькій танецъ... И пусть танцуютъ! 

— Теперь лѣто, — сказалъ онъ устало, — но цвѣты 
еще есть, — только тамъ,' выше... Можетъ быть, тамъ 
еще фіалки есть... '^ 

— Завянутъ, пока ты ихъ принесешь, а главное, 
главное, что они мнѣ не нужны, и ты вѣдь не пойдешь 
за ними, — улыбнулась она, и добавила вдругъ: — 
Зимою здѣсь вѣтеръ дуетъ сквозь стѣны. 

— Здѣсь? Черезъ эти толстыя стѣны? Что ты! 

— Да, да... Зимою здѣсь страшно дуетъ съ горъ, вѣдь 
правда? 

— Это пріятно, когда дуетъ вѣтеръ... Только 
стѣны все таки толсты. 

— Сквозь окна. 

. — Въ той стѣнѣ нѣтъ оконъ, откуда дуетъ. 

— Когда-нибудь домъ сползетъ внизъ въ море, 
весь, со всѣми окнами и стѣнами. 

— Это если скала упадетъ въ море, — вся скала, — 
только она прочная, не сползетъ... А черезъ двѣсти, 
черезъ триста лѣтъ кому это будетъ нужно, сползетъ 
или не сползетъ вмѣстѣ со скалой дача?.. — Пусть 
сползетъ. 

— Подъ поломъ тутъ, навѣрно, крысы... 

— Полъ тутъ прямо на камнѣ, вплотную. 

— Надъ потолкомъ крысы... 

— Крысамъ здѣсь нечего дѣлать... И откуда онѣ 
зайдутъ сюда? — Пусто кругомъ. 

— Здѣсь онѣ издохли бы отъ скуки, — правда, 
правда... Здѣсь онѣ выходили бы на балконъ, сади- 
лись бы на перила, смотрѣли бы на твои горы и на 
море, какъ царевна въ башнѣ, потомъ издыхали бы 
ночью, по одной въ ночь... А когда осталось бы ихъ 
только двѣ, то одна съѣла бы другую, непремѣнно бы 
съѣла, и потомъ бы ужъ издохла сама. 



129 



- 1 



[ '■ 



ІИ 



— Зачѣмъ бы съѣла? — Онъ уже смотрѣлъ на нее, 
чуть улыбаясь, недовѣрчивый къ тому, что зналъ 
о ней. 

— Развѣ люди не ѣдятъ людей отъ скуки? Развѣ 
не скука все? Все? Все? 

Показалось ему, что тамъ, гдѣ она стояла, — клад- 
бище, — на одно мгновеніе только показалось, что это 
длинное пустое кладбище, и на немъ ни дерева, ни 
красивой рѣзной ограды, — ничего: простые, бѣлые 
кресты и могилы. 



Горы стали синѣть сквозной синевою, точно были 
всѣ изъ ломкаго весенняго льда, прибитаго огромнымъ 
ледоходомъ, или въ каком-то одномъ сплошномъ, 
льющемся внизъ темномъ сіяньи. Не всѣ, — дальнія. 
Ближнія были въ жмурыхъ мягкихъ рѣсницахъ, об- 
нявшихъ ихъ отъ вершинъ до подошвъ. Подъ та- 
кими рѣсницами не видно, какого цвѣта глаза: сѣрые, 
каріе, голубые, — видно только, что они уст::ли 
смотрѣть. 

Скаты стали нѣжно-лиловые, точно пухъ выросъ на 
нихъ за эти часы. Полынь пучками разсѣялась всюду, 
и отъ нея скаты были похожи на лапы съ присо- 
сками, тихо ползущія внизъ. 

Море кто-то вспахалъ кривыми бороздами; стало 
оно сѣрое, дымное. Въ борозды кто-то посѣялъ не- 
насытную тягу къ берегу, — тягу бездумную, тоскливую, 
злобную. Жуіко было смотрѣть, какъ перекатывались 
волны съ самаго горизонта, какъ онѣ медленно, но 
упорно, тяжело качаясь, шли къ берегу, какъ бого- 
молки съ котомками за плечами, шли за сотни верстъ 
только за тѣмъ, чтобы глухо удариться о жесткіе 
камни, разбиться въ бѣлыя брызги и пѣну и отпря- 
нуть. Но вѣдь глубина подъ ними все такъ же была 
тиха, какъ была тысячи лѣтъ назадъ, все такъ лее са- 
модовольна и темна и безучастна къ тому, что тво- 
рится подъ солнцемъ. 



130 



г- 



— Вотъ ты и не пошелъ никуда, — ^ты видишь? Ты 
сидишь здѣсь со мною... Почему? — спросила она, 
скользя по немъ глазами. 

Онъ смотрѣлъ на нее, снова другую, не хотѣлъ 
говорить, но сказалъ, потому что она ждала отвѣта: она 
была теперь, какъ верхушки тополей передъ утромъ. 

— Ты говорила со мной о томъ, что я сдѣлалъ, — 
объ этой дачѣ, — отвѣтилъ онъ. 

— Но вѣдь я говорила это такъ, — засмѣялась она. — 
Бѣлая дача... развѣ она лучше горъ? Развѣ ты не по- 
терялъ горы, когда сказалъ въ первый разъ: вотъ 
тя дача?... Отъ вѣтра у тебя глухая, толстая стѣна, — 
вѣдь такъ, вѣдь такъ!... Развѣ изъ-за этой стѣны 
видны горы? 

— Это не то,— -пожалъ онъ плечами. — ^Ты говоришь 
о себѣ,— причемъ тутъ я? Я строилъ дачу затѣмъ, 
чтобы ты могла отдохнуть здѣсь въ прохладѣ, когда 
жарко, въ телшотѣ, когда день, въ тишинѣ, когда вѣ- 
теръ... Это для тебя строилъ я дачу. 

— Ты говоришь такъ просто и здраво, — такъ ска- 
залъ бы всякій... Это страшно. Ты не чувствуешь, что 
это страшно? 

Она глядѣла на него съ испугомъ. Испуга этого 
гдѣ-то въ ней внутри было неисчислимо много, а къ 
глазамъ онъ приплывалъ круглыми волнами, и отъ 
него они ширились, тускнѣли, становились какъ два 
лѣсныя озера ночью, когда луна, бездорожье, и лѣсъ 

МОЛЧИТ! 

— Я ве знаю, что нужно сказать тебѣ,— отозва- 
лась она. — У тебя цвѣтная душа. 

— А царица изъ башни ходила въ горы.^— спро- 
сила она. 

— Цг.^евна?— Не знаю. 

— Ты долженъ былъ придумать, если не знаешь. 
Долженъ былъ придумать сейчасъ-же, здѣсь... Развѣ 
можно знать? Что-нибудь знать.^.. Царевна не ходила 
въ горы! 

— Почему? 



9^ 



131 



г і' 



— Она смотрѣла на нихъ изъ башни... Вотъ онѣ, 
горы! Развѣ можно ихъ назвать какъ-нибудь? Вѣдь 
нѣтъ для этого словъ! Скажи, что онѣ въ восторгѣ, — 
не то! Скажи, что онѣ важны, какъ цари на тро- 
нахъ, — не то; что онѣ — застывшая радуга, такая замо- 
роженная, плотная, — не то.., Нѣтъ словъ. А взойди 
на нихъ,— голый камень и холодъ... Вѣдь тамъ хо- 
лодно наверху? 

— Холодно, — отвѣтилъ онъ. 

— Такъ зачѣмъ бы пошла туда царевна, — съ хо- 
лодомъ, со своимъ холодомъ?... 

Горы вздохнули. 

Навстрѣчу прибою легкій и упругій потянулъ вѣ- 
теръ. Видно было, какъ онъ, невидимкою, встряхивалъ 
разомлѣлые отъ зноя кусты, и они мѣшкотно и не- 
ловко кланялись морю, такіе маленькіе такому боль- 
шому. Видно было, какъ сразу обдало волны сереб- 
ристой пылью, какъ онѣ растрепались, эти старыя 
богомолки, стали совсѣмъ простоволосыя, сѣденькія, 
но упорно все таки шли къ берегу, одна за другою. 
Вѣтеръ легонько задерживалъ ихъ всѣхъ, можегь 
быть, кричалъ имъ ретиво: «Эй! Осади назадъ!» но 
онѣ все шли, нагнувъ головы и упираясь, и подхо- 
дили, и съ разгону шумно бросались на камни, чтобы 
забыться... и сползали опять на дно, а на ихъ мѣсто 
шли новыя, новыя. 

Вся ушедшая глазами въ горы, она стояла у окна, 
полнозвучная и нѣмая. Горы были передъ нею прямо, 
и справа и слѣва. Стояли, какъ огромные рыцари въ 
высокихъ шлемахъ, стерегущіе всѣ проходы. Были 
гдѣ-то извилистыя горныя тропинки, — ^тонкія тропинки 
надъ пропастями, — ихъ стерегли; были гдѣ-то стран- 
ныя, сумеречныя сказки тамъ за горами, — ихъ сте- 
регли; былъ гдѣ-то простой и мирный кругъ, гдѣ къ 
землѣ приникало всею грудью небо, — его спрятали 
куда-то въ пещеры и стерегли. 

Вотъ она откачнулась, какъ вѣтка, стряхнувшая 
съ себя ночную росу. 



132 



— Я не могу здѣсь, — сказала она тихо. 

— Что съ тобою?— встревожился онъ. 

— Я не могу здѣсь!...— Что онѣ придвинулись ото- 
всюду?... Раздавить меня?... Гдѣ выходъ? Ну?... Есть 
выходъ?... Гдѣ земля? Совсѣмъ, совсѣмъ ровная земля?... 
Кругомъ этотъ проклятый камень... Живой вѣдь 
онъ,— ты не слышишь? Движется! 

— Это море шумитъ... Прибой. 

— Камень движется, а не море!... Горы!... Тюрьма 

растетъ!... 

За окнами былъ тотъ странный часъ, когда нѣтъ 
уже дня и не пришелъ еще вечеръ, и вся полная имъ, 
этимъ часомъ, она дрожала, какъ струна, которую 
дернули грубо, пробуя звукъ. 

III. 

Послѣ заката солнца, когда ярко загорѣлось и 
быстро сгорѣло небо справа, облака стали сырыя, 
вязкія, похожія на грязно-розовые дешевые цвѣты 
въ некрасивыхъ, линюче-синихъ вазахъ. 

Горы стали сплошныя, всѣ завѣшенныя дымчато- 
лиловымъ, и четко проступили на небѣ ихъ очертанія, 
невидныя днемъ, точно что-то въ нихъ было заворо- 
жено днемъ, и ночь, подходя, снимала чары. 

Большая плоская гора налѣво стала похожа на 
дикаго кабана, по брюхо вошедшаго въ воду; горы 
направо слились въ одно длинное чудовище съ шиш- 
ками на спинѣ и съ плоской, тяжело-думающей го- 
ловою, точно откуда-то подползло, наглоталось соле- 
ной воды и отдыхало, еще не разобравъ, что вода 
соленая; отрыгнетъ ее и опять будетъ глотать, и зас- 
нетъ тутъ до утра, лѣнивое искать гдѣ-нибудь еще 

другую воду. 

Одна гора была, какъ терпѣливый сфинксъ: легъ 
надъ самой водою и смотрѣлъ, не покажется ли гдѣ- 
нибудь въ морѣ что-нибудь такое, чего онъ никогда 
не видалъ. 



133 



* 

ія^ 



< і- 



і?^- 



I I . і ^ ^" 



ш 



Море было, какъ расплавленный и уже остываю- 
щій свинецъ, такое^ же тяжелое и мутное на видъ, и 
еще ниже стало, точно упало въ новую глубину, но 
и оттуда все также и еще сильнѣе било въ камни, 
какъ тараномъ въ крѣпостныя ворота. 

А крѣпость совсѣмъ прижалась къ скалѣ башнями: 
вросла въ нее на ночь. 

Въ бѣлой дачѣ стемнѣло, и зажгли вверху поді 
потолкомъ свѣчу въ цвѣтномъ фонарикѣ. 

Небольшой узорчатый фонарикъ отсѣкъ отъ оконъ 
наступавшую ночь, и все кругомъ, —и горы, и море, и 
небо,-обратилъ въ одну эту комнату сътихими сгЬнами, 
неясной мыслью и ожиданіемъ по угламъ. Точно съ по- 
толка внизъ глядѣлъ кто-то, свой, давно знакомый, гля- 
дѣлъ ласково и увѣренно и гладилъ по щекамъ глазами. 

Они двое сидѣли рядомъ, слушали прибой внизѵ 
и свои мысли. 

— Такъ прошелъ день, — сказалъ онъ, — и мы ни- 
куда не вышли изъ дому... Я начинаю ненавидѣть 
свою дачу. 

Въ узкой комнатѣ, обрѣзанной ночникомъ, слова 
стали казаться шире и гуще; каждое слово долго круг- 
лилось и медленно вбиралось въ мозгъ. 

— Здѣсь теперь такъ пусто кругомъ, мертво кру- 
гомъ... — сказала она. — Ночью и орлы спятъ. 

— Здѣсь теперь только мы двое! — ударилъ онъ по 
словамъ, какъ по лѣнивой клячѣ.- На цѣлыя версты 
кругомъ только мы двое. 

— Мы всегда были двое... Ты забылъ это.?^ Смѣйся, 
чтобы было весело!— запросила она. — Ну, смѣйся же,— 
я буду слушать! 

Она стала вся напряженная, смутная, какъ ночной 
шорохъ за дверью, когда неизвѣстно, зачѣмъ идутъ,— 
взять или отдаться. 

— Я не умѣю смѣяться,— отозвался онъ.— Вѣдь ты 
это сама знаешь уже, что я не умѣю смѣяться. 

— Я тебя ненавижу за это! — сказала она тихо.— 
Что-то стережетъ кругомъ, что-то сдвинулось, — ты 



134 



^ 



? 



вѣдь слышишь?... Что-то подошло къ окнамъ, — какое 
огромное, какое огромное, — ты не видишь? Смѣяться 
нужно, чтобы забыть, а мы даже забыли, какъ смѣются... 
Развѣ мы уже не давно живемъ, мы, двое нищихъ? 

— Мы молоды! — отмахнулся рукою онъ. 

— Двое обворованныхъ жизнью старыхъ нищихъ! 

— И богаты! 

— Уйди отъ меня! Я тебя ненавижу! — крикнула она. 

— Меня?... Да вѣдь никого нѣтъ кругомъ, только 
я съ тобою, — несмѣло придвинулся онъ. 

— Все равно... Я буду одна. і» 

— Почему? 

— Я тебя ненавижу! 

— Да вѣдь мы одни! — сказалъ онъ съ испугомъ 
въ глазахъ. — Въ цѣломъ мірѣ одни: ты и я, — двое... 
Куда же я пойду отъ тебя? Къ кому? 

' Это былъ только испугъ, когда онъ схватилъ ея 
руку и сжалъ, — это была только дрожь. 

Море стучало внизу, бросаясь въ берегъ. 

Въ темнотѣ оно казалось еще болѣе яростнымъ и 
шумнымъ, чѣмъ днемъ. Оно было одно — живое; мо- 
жетъ быть, оно вздувалось, росло, — можетъ быть, отъ 
него дрожали стѣны. 

— Пусти, я тебя ненавижу! — задыхалась она. 

— Громче кричи! —просилъ ее онъ.— Кричи громче, 
потому что никого нѣтъ кругомъ. 

И давилъ ея руку. Потомъ онъ захватилъ ее всю, 
и они кружились по комнатѣ, какъ двое бѣсноватыхъ 
слѣпыхъ, натыкались на мебель, задыхались. Желтый 
фонарикь сверху косился на нихъ, прищурясь, какъ 
желтый кошачій глазъ, который уже все видѣлъ, все 
знаетъ, которому все равно. 

— Я тебя ненавижу! — глухо кричала она. 

— Но вѣдь мы только двое... Я и ты! Только 
двое! — испуганно говорилъ онъ. — Можетъ быть, ни- 
чего нѣтъ, цѣлаго міра, можетъ быть, нѣтъ,— только мы! 

— Третье есть! — крикнула она. 

— Насиліе!... Отвѣть, почему, гдѣ двое, тамъ насиліе? 



135 





Какіе странные глаза у нея стали, какъ буреломъ, 
въ которомъ ютятся сѣрыя змѣи съ тупыми круглыми 
головами, ужи съ ошейниками изъ янтарей, еще что- 
то тонкое, ползучее. 

Онъ ея никогда не зналъ, — новая. Стоить около 
запертая, вся въ желтомъ невѣрномъ свѣтѣ, смотритъ 
прямо въ лицо и жалить глазами. 

Это у нея вышло просто и страшно, когда она на- 
гнулась къ нему близко-близко, обвила тяжелыми ру- 
ками шею и спросила: 

— Ты кто? 

Тихо спросила, какъ тихо растетъ трава по ночамъ, 
и ждала. ЛСдала мгновеніе, но показалось, что тѣсно, 
что страшно долго росла тѣснота, гдѣ-то въ провалахъ, 
и вышла отовсюду сразу плотно и близко, какъ гробъ. 

Вотъ ея лицо; онъ никогда не видѣлъ его такимъ 
горящимъ: все, что накопилось, — горѣло. Костеръ 
изъ дѣтства и мудрой старости, изъ ширины и опав- 
шихъ листьевъ, — все столпилось въ кругу лица и 
горитъ. 

Прибоя внизу не было, гудѣлъ набатъ. Будилъ пе- 
режитое, и вотъ оно уже вставало въ немъ горою, 
видное до конца. И показалось такъ ясно вдругъ, что 
она — тоже растетъ и чувствуетъ, что растетъ онъ, 
видитъ, что его лицо тоже горитъ, слышитъ, что при- 
бой — набатъ. 

— Ты — чужой, чужой, чужой! — быстро шептала 
она, задыхаясь. — Скажи, что я — слабая, — это ты о 
себѣ скажешь, что ты силенъ; скажи, что я узкая, — 
это ты о себѣ скажешь, что ты широкъ... О себѣ, 
только о себѣ!.. Ты... Я... Отчего у тебя желтые вихри 
въ глазахъ?.. Зачѣмъ насъ двое? 

И оттолкнувъ его, стала передъ нимъ, яркая, тонкая, 
какъ свистъ въ темнотѣ: 
. — Какъ я тебя ненавижу! 

Не было того, что было кругомъ. Двое стояли 
близко, какъ двѣ стѣны, прямыхъ и высокихъ, на ко- 
торыхъ чернѣли старыя надписи, потерявшія смыслъ. 



136 



V 



к 



слинявшія отъ дождей и солнца. Двое переплелись 
глазами, острыми и тугими, какъ бичи, и казалось 
обоимъ, что за каждымъ уголъ въ огромное, а они въ 

верши нахъ. 

И чего-то маленькаго теплаго стало нестерпимо жаль 
ему, точно какую-то мелкую козявку спокойно и сыто 
мучили на его глазахъ: обрывали крылышки, выдерги- 
вали ножки, кололи насквозь въ разныхъ мѣстахъ 
чѣмъ-то тупымъ, плохо лѣзущимъ въ тѣло; потомъ 
бросали и давили ногой, такъ что ничего уже не оста- 
лось отъ того, что летало, ползало, пило росу на 

листьяхъ. 

— Я когда-то вѣрилъ, — заговорилъ онъ, — когда 

это? — что есть солнце... Вѣдь нѣтъ солнца! Я теперь 
это чувствую, что нѣтъ... Было еще небо какое-то,— 
и неба нѣтъ... Но они были! Вѣдь ты не скажешь, что 
ихъ не было, — были! 

— Это я не хотѣла, чтобы были солнце и небо... 
зачѣмъ они?.. Это я не хотѣла! — вдругъ медленно ска- 
зала она. 

— Тебѣ не нужны ни солнце, ни небо...ты страшная,- 
знаешь ты это?.. Ты сѣрая и страшная, — вглядѣлся 
въ нее онъ. — Я теперь только вижу, что это правда: 

для тебя нѣтъ солнца! 

— И дня нѣтъ!— добавила она, встряхнувъ голо- 
вою. — Ни солнца, ни неба, ни дня. 

— Ночь? — спросилъ онъ несмѣло. 

— Ночь, — отвѣтила она. 

Она стояла въ ночи ночь, открыто чужая, полная 
гЬмъ, что въ сторонѣ, внизу, за какою-то гранью. Нельзя 
было различить, — кто, но ясно было, — въ сторонѣ 

внизу, за гранью. 

— Но вѣдь ты — живая, теплая! —Точно боясь уже 
и не вѣря тому, что зналъ о ней, онъ взялъ ее попе- 
рекъ тѣла, поднялъ и долго смотрѣлъ на нее тамъ, 
надъ собой, и долго вбиралъ ея теплоту и мягкую 
дрожь, точно держалъ въ рукахъ какой-то сгустокъ 
ночи, но ночи іюльской, надолго разогрѣтой днемъ. 



137 



У 



Г); 



к ' I 



:_,і. 



* — Если я задушу тебя сейчасъ, что будетъ?— спро- 
силъ онъ шопотомъ. 

— Меня? — спросила она, смѣясь. — Нѣтъ, не за- 
душишь! 

— Никого нѣтъ кругомъ... Тѣло твое я брошу по- 
томъ въ море. 

— Нѣтъ! не бросишь! 

— Не брошу, правда... Его прибьетъ опять къ бе- 
регу... Не брошу... Я его отнесу и зарою въ землю, 
гдѣ-нибудь дальше отъ дачи... Зарою, сравняю землю 
и забуду. 

— Нѣтъ, — говорила она спокойно. 

— Никого нѣтъ кругомъ, — шепталъ онъ, точно 
свѣтилъ далекій маякъ въ темнотѣ. — Никого ни прежде, 
ни послѣ... Мы вѣдь только двое, правда — вѣдь только 
двое?.. Я боюсь тебя живую,— ты знаешь? И умерщвлять 
тебя я буду долго-долго, чтобы видѣть это и узнать, 
что тебя уже нѣтъ, совсѣхмъ нѣтъ... 

Теплая и тонкая въ его рукахъ, она смѣялась, точно 
сыпала пригоршнями надоѣвшее богатство, тяжелое, 
когда оно не нужно. 

— Ты смѣшной!.. Вѣдь этого не будетъ... Ты самъ 
знаешь, что этого не будетъ. 

Все кругомъ было полно прибоемъ, какъ голова 
зубною болью. Откуда-то снизу, точно черезъ скалу 
и полъ, входилъ густой хохочущій шумъ и кувыркался 
и плясалъ въ комнатахъ. Казалось временами, что нѣтъ 
уже ничего кругомъ, — ни горъ, ни моря, — только 
этотъ шумъ, раскидистый и махровый, отбѣгающій и 
снова близкій. Ихъ двое и шумъ кругомъ. 

— Я хочу, чтобы ты была нагая! — сказалъ онъвдругъ. 

— Никогда! — вскрикнула она. 

Онъ еще держалъ ее надъ собою, дышалъ ею, но уже 
видѣлъ, какъ передъ нимъ встаетъ что-то ослѣпительно- 
пѣнное. 

— Я хочу, чтобы ты была нагая, — чтобы ничего 
между тобой и мной!.. Что-то есть, — прошлое? бу- 
дущее?.. Отчего я тебя не знаю? 



138 






Слова вырывались сухія, какъ луга въ сѣнокосъ. 

— Ты ушла отъ меня во что-то, и я тебя не вижу,— 
не вижу тебя, и это страшно, — въ испугѣ говорилъ 
онъ. — Пойми! Насъ только двое, — мы рядомъ, и я 
не вижу!.. Если бы ты была въ каменномъ столбѣ, и 
я слышалъ бы изъ него только твой голосъ, я раз- 
билъ бы камень, — но вѣдь ты вотъ гдѣ, рядомъ... 

Она смотрѣла ему прямо въ глаза, наклонившись, 
и крѣпко-крѣпко, почти нерасторжимо крѣпко сжала 
потокомъ глазъ. Душили цвѣтныя полосы насмѣшки 
и жалости, любви и злобы, ласки вечернихъ левкоевъ 
въ саду и въ лѣтнюю засуху черныя извилины зем- 
ныхъ трещинъ. какъ сѣть подъ ногами. 



Въ тѣснотѣ между разбросанной мебелью, въ жел- 
тыхъ лучахъ фонарика, въ хрипломъ рычаніи, какъ 
двое изступленныхъ, они боролись, и онъ рвалъ съ нея 
платье и надъ ся крикомъ смѣялся, душный какъ 

подземелье: 

— Кричи громче!.. Ну, кричи же громче; никого 

нѣтъ кругомъ! 

У него лицо теперь было острое и сжатое, кань 
лезвіе. У ядовитыхъ змѣй, когда онѣ готовы кинуться 
на добычу, которая уже никуда не уйдетъ отъ нихъ, 
должны быть такія же любопытныя лица. 

У нея лицо стало, какъ хриплый крикъ, и когда 
они встрѣчались близко, оба лица, вспыхивала злоба, 
какъ искра отъ удара подковы о камень. 

Росъ прибой внизу. Подымалась что-то безумное 
и проклятое, глубина, навсегда скованная дномъ, 
искала новаго дна вверху. Пѣнными руками цѣпля- 
лась за скалы, ревѣла, падая на дно, и опять вставала, 
и выла, и волокла съ собою круглые камни, чтобы 
тутъ же звонко швырнуть ихъ полными горстями въ 

берегь. 

И казалось, что отъ прибоя дрожитъ не эта скала 
внизу, а тѣ, далекія, горы, какъ упитанные монахи, и 



139 



Ій^' 



і ' 

•а: 



ы 



горы, какъ аскеты въ пустынѣ, — самыя дальнія, вы- 
сокія и голыя. 

Она стояла передъ нимъ тяжело дышащая, нагая. 
Не видно было, свѣтитъ ли фонарикъ: глаза ея были 
нестерпимо ярки, и фонарикъ потонулъ въ нихъ, въ 
этомъ вызовѣ, презрѣніи и злобѣ, въ наготѣ злобы. 

Можетъ быть, торжествующая стояла она и гордая, 
оттого что нагая? 

Ему казалось, что трещать и рушатся башни, что 
звѣзды падаютъ въ черноту, что гдѣ-то надъ длин- 
ными полями подымается бѣлый, теплый, весенній, 
утренній паръ отъ земли родящей. 

— Вотъ я... нагая! — звонко говорила она. — Но 
дотронуться до меня ты не смѣешь, — не смѣешь 
тронуть! 

— Почему не смѣю? — спросилъ онъ, просто от- 
кликнулся на смутный шумъ ея словъ, безъ мысли 
спросить. 

— Я убью тебя, если ты меня тронешь! 

— Какъ убьешь? 

Какъ она можетъ убить, — она, вся какъ въ сіяніи 
нагая? Оплотнѣетъ ли небо, чтобы засверкалъ въ немъ 
полетъ безъ крыльевъ? 

— Я тебя убью, если дотронешься!.. 

Внизу подъ скалою глухой плачъ или ревъ безъ 
смысла, хохотъ и слезы, сверка ніе волнъ и хлопья 
бѣшеной пѣны, холодъ и бѣлизна, — огромное, какое 
огромное и безъ смысла! Раскачалось и бьется въ 
берегъ... А дно его?.. Какъ заглянуть на дно? 

И въ дрожавшихъ рукахъ его билась она, нагая, 
въ крѣпкихъ, какъ изъ камня, рукахъ тонула она 
вся, какъ онъ тонулъ въ ея холодномъ — горячемъ 
тѣлѣ. 

Откуда-то всплывала кровавая, какъ рана въ небѣ, 
луна, гдѣ-то звѣзды мрѣли, гдѣ-то рождались новые 
міры, гдѣ-то гасли... 

Къ окнамъ бѣлой дачи со всѣхъ сторонъ прихлы- 
нула безконечность и смотрѣла. 



140 



■ * V; 



IV. 

Посеребрѣла ночь. Крѣпостныя башни стали четки. 
Отвѣсы стѣнъ съ ямами пробоинъ и ворота, какъ 
уродливо сработанныя висѣлицы, ожили вдругъ. 
Крѣпость точно впилась въ небо изъѣденными зубами 
и смѣялась, — казалось, что смѣялась беззвучнымъ 
стариковскимъ смѣхомъ о томъ, что на ней застыло 
время, что никогда никто не проснется изъ тѣхъ, что 
въ ней, внутри, что далеко видно кругомъ, и было и 

будетъ видно. 

Крѣпость была увѣренная въ себѣ, какъ могила, 
и потому страшная. Поднялось изъ нея прошлое, 
шумное, мрачное и пестрое, какъ пьяная шутиха на 

старинной свадьбѣ. 

Ночь просторнѣе дня, — она вмѣщала призраки. 
Она выталкивала ихъ изъ какихъ-то ей одной знако- 
мыхъ трещинъ, нашептывала имъ давно забытое, 
обрывала съ нихъ паутину времени, наряжала ихъ, 
какъ заботливая мать дѣтей на праздникъ. И они 
входили въ бѣлую дачу, гдѣ свѣтъ отъ фонарика былъ 
рѣдкій,весь пронизанный иголками темноты, шептались, 
толкали другъ друга, безплотные и невидные, но 
слышные, слышнѣе прибоя внизу и вѣтра съ горъ. 

— Это все чужое кругомъ, — говорилъ онъ ей съ 
тревогой. — Вдумайся только въ это: до послѣдней 
звѣзды, отъ былинки до послѣдней звѣзды — все 

другое, чужое. 

— Я говорила, что убью тебя, — шепнула она 

злорадно. 

— Не ты!.. Почему такъ малъ человѣкъ, который 
больше всего? Почему такая страшная тяжесть быгь 
человѣкомъ.^. Скажи, если можешь... Но вѣдь ты не 
скажешь!.. Кто ты?.. Скажи хоть одно это: кто ты? 

— Я говорила, что убью тебя! — смѣялась она ра- 
достно и подносила къ его глазамъ свои глаза, такіе 



141 



1Р=?Т^ 



< г 



Ші 



. 1 






новые теперь, какъ сиреневый кустъ, на которомъ 
выросли сѣрыя ящерицы вмѣсто цвѣтовъ и листьевъ. 



П 






Какая старая-старая ночь столпилась за окнами, 
какъ всѣ ночи, которыя были, какъ всѣ, которыя 
будутъ! Море внизу стало — одинъ сплошной гулъ, въ 
которомъ уже нельзя было различить ударовъ: одна 
пѣна и брызги и длинные круглые валы одинъ за 
другимъ, одинъ за другимъ, безъ смѣны. 

Горы расплылись въ небѣ, растворились въ немъ, 
ощупью ища новыхъ высотъ и падая, какъ огромныя 
сѣрыя слѣпыя птицы, неувѣренныя въ полетѣ. Горы 
совсѣмъ потеряли тяжесть; онѣ уже слышны были за 
спиною въ двухъ шагахъ, точно густою ратью из- 
далека, самыя дальнія, собрались смутныя и робкія 
къ морю. 

Въ бѣлой дачѣ въ узорчатомъ фонарикѣ догорала 
свѣча. Свѣтъ сталъ боязливый, влажный, точно 
темноты слишкомъ много надвинулось со всѣхъ 
сторонъ, и ему уже больно было бороться съ нею и 
онъ прятался какъ дворовая собаченка въ подворотню 
отъ уличныхъ камней и палокъ. 

Они двое чутко слушали одинъ другого, новые, 
какъ новая была ночь. 

— Мы — двое маленькихъ-маленькихъ, — тихо го- 
зорилъ онъ ей. — Чьи-то челюсти все жуютъ... Мы не 
живемъ, должно быть... Мы просто сухое сѣно для 
этихъ челюстей, а живетъ... что-то другое живетъ. 

— Если бы знать, что! — подсказала она ему, чуть 
смѣясь. 

— Да, если бы знать! — не понялъ онъ. - - Если бы 
знать, — чьи это челюсти тебя жуютъ.> Для какой 
другой жизни ты сѣно? 

— Я вѣдь сказала, что убью тебя! — шептала она, 
торжествуя. — Я убила, убила! — наклонялась она къ 
нему и хлопала въ ладоши. 



142 



— Не ты!.. Земля... земля создана такъ, что на ней 
нельзя строить! — Онъ готовъ былъ кричать, весь 
разбуженный до послѣдняго волоса на кожѣ, весь 
раздавленный, какъ попавшій подъ обваломъ можже- 
вельникъ. — Я вѣдь ненавижу свою бѣлую дачу, давно 
ненавижу, и эту старую, поддую нищую крѣпость,— 
всѣ эти звѣриные шаги по землѣ, — я ихь давно 
ненавижу!.. Развѣ есть на землѣ выше и ниже?.. Жуютъ 
жвачку челюсти, — а поднялъ ли новое солнце надъ 
землей, или гвоздикъ вбилъ въ заброшенную дере- 
вяшку, — все только сѣно для этой жвачки! 

— Ты повѣрилъ, повѣрилъ! —хохоча кричала она и 
изступленно хлопала въ ладоши. 



Погасъ фонарикъ. Теперь уже не было бѣлой дачи. 
Была сквозная темная ночь, и впереди, внизу, утихая 
кипѣло море, а сзади чуялись горы. Теперь уже ясно 
было, что они рядомъ, и что это къ горамъ стучится 
море, къ морю просятся горы, — вѣчно рядомъ и 

вѣчно одни. 

Тѣло ея чуть свѣтилось. 

Онъ обвивалъ его руками бережно, какь обвиваетъ 

хмѣль ограду. 

— Въ цѣломъ мірѣ мы только двое, — испуганно 
говорилъ онъ. — Если ты не поймешь, кто же поиметь? 

— Но я не пойму, — насмѣшливо говорила она. 

— Поймешь, — увѣрялъ онъ. — Если не поймешь 
даже, скажи, что поняла, — легче будетъ... Но ты пой- 
мешь, потому что какъ не понять?.. Это было самое 
великое, что было на землѣ: строили Вавилонъ... 

— Этого не было, — перебила она. 

— Должно было быть, иначе не за что уважать 
человѣка!.. Строили Вавилонъ, — башню, высотою 

до неба... 

— Этого не было, — снова перебила она. 

— Юіали послѣдніе камни... Ночь была... Смоляные 
факелы горѣли на улицахъ... Все, что было живого 



143 



:і'^ 



I 



въ домахъ, вышло тогда на улицы и ждало. Принесли 
больныхъ и умирающихъ, едва рожденныхъ и еще 
только готовыхъ родиться... всѣ ждали, когда кончать 
строить. Многіе, можетъ быть, цѣлуіо жизнь ждали, 
многіе только и жили ради этого, зубами, ногтями 
цѣплялись за жизнь, только бы дожить, — и вотъ 
кончаютъ: — въ эту ночь кончать... Башни не видно, 
темно... Тамь, гдѣ строять, должны горѣть огни и 
горятъ, но вѣдь это на такой высотѣ, что нельзя 
различить, гдѣ огни, гдѣ звѣзды.., 

— Я не могу понять, не могу!— упорно кричала 
она, отмахиваясь руками. 

— Нужно вглядѣться вь темноту, — шепталь онь, — 
нужно забыться, — и... Вавилонь строять. Люди, — 
какъ одно тысячеголовое... Давка, рычать, какь звѣри... 
Оть нетерпѣнія кого-то убивають по закоулкамь... 
Кто-то страшно кричить передь смертью... Везутъ 
еще какой-то ненужный уже камень... Хлопають бичи, 
скрипять колеса... Цѣпи лязгаюіь... Всѣ смотрятъ 
вверхь,— что тамь? Вверху таинственно, а внизу 
страшно. Внизу дрожь напряженія, когда зубы сами 
тянутся кь чужому горлу... Можеть быть, ждать-то 
великаго тяжелѣе еще, чѣмь его творить,— кто знаеть? 

— Этого не было!... Этого ничего вѣдь не было! 
Ты смѣшной! — смѣялась она. 

— Это есть, — поспѣшно говориль онь. — Опять 
камни везуть, еще тесаные камни... бичи хлопають, 
факелы колыхають наискось языками... Крики. Сплош- 
ной крикь, точно огромный парывь нарываеть, и можетъ 
быть, нельзя уже больше ждать, можеть быть, если 
дальше ждать, то совершится что-то, для чего уже 
нѣть человѣческаго суда, потому что больше и не 
можеть уже вмѣстить человѣкъ... И вдругь сигналь, 
что окончена башня, что достроили, свели вѣнець... 
Какія-то ожерелья изъ звѣздь бросили внизь, — уя^е 
небо грабять! И внизу взрывь,— такой, какь будто 
улицы поднялись и бросились кверху, — все бросилось: 
люди, камни, факелы... И все это только одинь мо- 



144 



менгь, а потомъ вся земля гуломь гудить въ про- 
пасть!.. Трескь, вой,— и тихо... Только одно небо и 
ночь. Широчайшая ночь. Звѣзды... И кто-то вверху, 
видный только до пояса, говорить внятно: «Развѣ мо- 
жеть выдержать земля Вавилонь достроенный?...» 

И ему еще чудились и факелы на улицахь, и за- 
пахь смолы, и толпа, которой нѣтъ счета, а она вся 
холодная вь его рукахь говорила спокойно: 

— Эта башня не нужна была царевнѣ... 
И прибавила вдругь: 

— Посмотри на море! Скорѣе посмотри на море! 

— Зачѣмь? 

— Посмотри, что тамь?... Можеть быть, тамь ко- 
рабль съ огненными парусами?... Женихь ѣдеть? 

Смѣялась безучастно и беззвучно, точно стадо сѣ- 
рыхь летучихь мышей летѣло откуда-то изъ темноты 
кь свѣту, а зачѣмь летѣло,— не знали ни темнота, ни 

свѣть, ни онѣ сами. 

— Вѣдь правда же, правда лее, что это было самое 
глупое на землѣ, если только было,— говорила она 

сквозь смѣхь. 

Огромное просочилось сквозь сгѣны бѣлой дачи, 
незамѣтно растворило ихь и унесло. Жутко было сь 
глазу на глазъ сь темнотою, когда темнота встала, 
какь сгѣны, какь одинь глазъ, охватившій сверху и 
снизу и сь боковь, вобравшій въ себя и слова, и мысли, 

и зерна мыслей. 

Горы двигались. Теперь уже простымь и возмож- 
нымъ казалось, что горы плыли вь морѣ, какъ боль- 
шія ночныя суда, и море билось вь ихь борта мяг- 
кимь гЬломь, можеть быть, радостно уже, радостно и 
довольно, что онѣ, тяжелыя, высокія, вогь порвали 
свои якоря и плывуть вь немь... Куда? Море знало, 

что некуда плыть. 

— Мірь— это жестокость,— сказаль онь. 

— Жестокость,— согласилась она. 

— Это просто бросиль ее въ пустоту Тотъ, Пред- 
вѣчный, и она округлилась и понеслась вь ритмическомъ 



10 



145 



ИІ 



танцѣ... Гдѣ-то есть онъ и тоскуегъ... Ты слышишь?... 
Тоска Его!.. Эта ночь... 

— Но дня вѣдь нѣтъ, нѣтъ!... 

— И день, и звѣзды... все... и мы двое, и мы— 

только тоска Его! 

— Жестокость?— спросила она. 

— Жестокость!— отвѣтилъ онъ. 
И засмѣялись оба. 

И когда смѣялись, сплетясь тѣлами, то казалось 
обоимъ, что плывутъ въ пустоту горы на парусахъ, 
огненныхъ, какъ смѣхъ, что хохочетъ море внизу, что 
у звѣздъ въ небѣ растутъ толстые, пухлые животы, 
и медленно начинаютъ колыхаться. 



V. 

Утро протиснулось въ ночь тихо и неловко, чуть 
краснѣя, какъ сквозь густую толпу черныхъ мужи- 
ковъ въ сельской церкви протискиваются ближе къ 
алтарю, одѣтыя въ бѣлое, барышни, дочери помѣщи- 
ка. Отъ мужйковъ рабій запахъ овчинъ, хлѣвовъ, 
земли и несмытаго пота; плотно стоять они плечомъ 
къ плечу, и плечи все широкія, спины крутыя, суту- 
лыя, лубкомъ. Много глазъ въ темныхъ впадинахъ, 
и барышни знаютъ, что косятся они на нихъ, бѣ- 
лыхъ, за то, что пришли онѣ среди службы, и вотъ 
мѣшаютъ, толкаютъ, идутъ впередъ къ алтарю на 
свое мѣсто... «И у Бога-то мѣсто купили!» Знаютъ 
барышни, что именно такъ думаютъ о нихъ эти чер- 
ные, и оттого имъ неловко, и оттого онѣ краснѣютъ, 
спѣшатъ, глядятъ только внизъ, въ ноги, обѣими ру- 
ками подбирая платье. Но отъ нихъ сразу становится 
свѣтлѣе въ церкви, отъ нихъ у діакона, нетрезваго и 
стараго, мягче и точнѣе звучитъ холеный когда-то 
басъ, отъ нихъ веселѣе служба, и подъ купрломъ 
церкви, тамъ, гдѣ золотыя, старенькія звѣзды на си- 
немъ полѣ, какъ-то просторнѣе и выше, и теплѣе ка- 



146 



жется кругомъ оттого, что пришли и стали у алтаря 
онѣ, молодыя, бѣлыя, хрупкія. 

Утро прорвало узкую длинную щель между мо- 
ремъ и небомъ и, ворвавшись съ разгону, разбѣжа- 
лось по морю, какъ на тонкихъ конькахъ, разлегЬ- 
лось, какъ пухъ, толкая небо дальше и выше. Небо 
отшатнулось, растерявъ облака, скопленныя за ночь, 
такія изсиня-черныя, неуклюжія, смѣшныя, похожія 
на толстыя стѣны, полуразрушенныя ночной канона- 
дой. Горы тоже проступили едва, точно и ихъ поте- 
ряло небо,— густыя, мутныя, какъ облака, сырыя, всѣ 
сверху до-низу напоенныя ночными влажными снами, 
еще рвущіяся куда-то, еще мягкія, не обведенныя ко- 
ванной чертой, за которую нельзя. 

Горы были страшны теперь на разсвѣтѣ. Глубина 
земли, тяжелая нѣмотою, поднялась теперь и просту- 
лила сквозь ихъ ребра такая испуганная, прижатая, 
широко глядѣла кругомъ, не видя, слушала, не слыша. 
Этотъ часъ, когда небо уходить отъ земли, взлетая, 
и начинается новый день,— часъ, когда запертое, тру- 
щобное тянется къ свѣту, чтобы опрокинуться при 
первыхъ же лучахъ и провалиться въ глубину такимъ 
же глухимъ и темнымъ,— почему радостенъ этотъ часъ? 

Терпкій, какъ вино, и такой же густой и пьяный 
часъ, когда открываются вѣки, ждуть: мигъ— и раз 
сыплются искрами своды изъ радугь. Но сводовъ 

нѣтъ. 

Это было вчера и будеть завтра: тамъ, гдѣ облака, 
какъ разломанныя стѣны, стелются лукавыя полосы, 
красныя, желтыя, всѣ еще жмурыя, сырыя, какъ 
только что вымытыя длинныя платья, повѣшенныя 
для просушки. Надъ ними пыльная, мягкая муть, 
точно остановился и повисъ ураганъ изъ сѣрыхъ мо- 
тыльковъ,— мугь, въ которой утонуло небо и море 

внизу и горы. 

Гдѣ-то тамъ, за крутымъ отгибомъ шли лучи. Кто 
посмѣлъ бы сказать, что они совсѣмъ не придуть или 
придуть не скоро? 



10" 



147 



■і : 






"!і 



^ІІ 




Море лежало внизу, докипая. Оно было задернуто 
неразсказаннымъ, увядшее и темное, какъ губы рас- 
пятаго, которыя все тянулись, все искали чьихъ-то 
губъ въ толпѣ, и не нашли. 

Отъ него еще густо пахло травами со дна. Гдѣ-то 
расли длинныя, ползучія, всѣ спутанныя, переслоен- 
ныя слизью, — теперь выбросило ихъ на берегь, какъ 
ночную боль. 

Стало сонно, что было безумно ночью, мрѣло 
устало, заволоклось, — не видно было въ густомъ 
поту, — идутъ или нѣтъ къ берегамъ волны. Подыма- 
лась откуда-то бездна короткихъ рукъ, хватала ихъ, 
комкала, топила, какъ женщина рветъ съ себя и 
швыряетъ нарядъ, надъ которымъ смѣялись. Но ухо- 
дили изъ-подъ рукъ какія-то упрямыя и все еще 
стучали о камни. Вдоль берега пѣнилась извилистая, 
чуть живая кайма: умретъ, когда встанетъ день. 

Крѣпость выплыла изъ своей скалы, стала малень- 
кой, нѣжной, очень робкой, застѣнчивой, точно не- 
помѣрно трудно было ей вылѣзть изъ ка^мня, и трудно 
подобрать зубецъ къ зубцу, и поставить башни въ 
отвѣсъ. Ставила, чеканя узоръ пробоинъ, тихо под- 
тягивала стѣны, сползшія внизъ, равняла обломки, 
охорашивалась, глядя по сторонамъ,— пустая могила, 
зарастающая полынью. 

Обрѣзъ круглой башни наверху уже очертилъ себя 
и отъ скалы и отъ неба и снова, какъ вчера и какъ 
тысячи дней назадъ, уперся въ море. Казалось, что 
это для него одного изъ мутной синевы выявляются 
и твердѣютъ разбросанные обломки; если бы не онъ, 
давно бы лежали мирнььми грудами щебня. 

Лучи пробивались медленно, слоями, шутя сдер- 
гивали, что набросила ночь, обнажили море вплоть 
до горизонта, чуть голубое, насмѣшливо-голубоз, и 
сонно-брезгливое, затаенно-дышащее мертвой жутью, 
но готовое во всю ширину улыбнуться сейчасъ, ше- 
вельнуть беззвучнымъ цвѣтнымъ стеклярусомъ, кру- 
жевами, дешевымъ наборомъ лентъ. Прояснили бе- 



148 



регъ; выдвинулся онъ, бородавчатый отъ камепныхъ 
глыбъ, еще не очнувшійся, холодный, влажный, какъ 
вихристый корабельный юнга, котораго, проходя мимо, 
пинкомъ разбудилъ боцманъ; зарыться бы куда-ни- 
будь въ пустые мѣшки, и спать бы,— нельзя; холодно, 
ротъ раздираетъ отъ зѣвоты; сейчасъ онъ расправить 
члены, кое-какъ умоется у крана и замелькаетъ по 

палубѣ. 

Горы ближнія и дальнія безжалостно привинтили 

къ проваламъ. Вотъ онѣ раскинулись, какъ развалины 

дворцовъ, всѣ изъ красокъ и взмаха, и окостенѣли,— 

уродливыя или прекрасныя, какъ сказать? 

Въ это новое утро горы молились такъ: 

Тебѣ, для бездонной мудрости Котораго нѣтъ 

слова; 

Тебѣ, для безумной радости Котораго нѣтъ смѣха; 

Тебѣ, для великой печали Котораго нѣтъ слезъ, 
поемъ хвалу мы, безглагольныя! 



Въ бѣлой дачѣ было снова пусто, ставни были за- 
биты, и двери заперты, и на своемъ обрывѣ между 
горами и морехмъ дача опять стала плотнымъ бѣлымъ 
пятномъ, а они двое ѣха;ш обратно, и спокойнаго 
вороного коренника не было видно, а пестрая при- 
стяжка съ задорной отброшенной вбокъ головою не 
выходила изъ глазъ, — фыркала, трясла бубенцами. 

— Какъ странно, — говорилъ онъ.— Кажется, кто-то 
идетъ за нами слѣдомъ, а никого нѣтъ. 

— Это крѣпость, — сказала она. 

— Крѣпости давно уже не видно за поворотомъ,— 

какая крѣпостьі 

Все равно, она идетъ слѣдомъ... Это пустыня духа 

гонится за нами... 

— Дорога тугъ все время по скатамъ: — срѣзкли, 
мостили... Давно это было... Погляди, — кажется, что 
не можетъ быть конца ей, бѣлой, а конецъ есть. 



149 



»ік}і^*^^^ 



ЯИ^ '' 



•і 



— Ты постарѣлъ за эту ночь, — сказала она, вгля- 

дѣвшись. 

— Ты хочешь сказать, что ты стала моложе? — на- 
гнулся къ ней онъ. — Нѣтъ. 

Близко, совсѣмъ близко были ихъ лица. У него,— 
какъ лѣсная опушка, на которой уже просторно, когда 
выходить изъ лѣсу, уже небо, много неба, и поле въ 
десяти шагахъ, и солнце, и можно итти зажмурясь, 
ноги сами будутъ отрѣзать шагъ за шагомъ. Куда? — 
уже все равно, куда, только бы не цѣплялись ото- 
всюду сучья. У нея, — какъ лѣспая тропинка, съ ко- 
торой только что свернули, а она упрямо пошла 
куда-то еще дальше, въ темноту, въ чащу, узенькая и 
острая, запутанная, гибкая, то оборвется, то начнется 
опять; можетъ быть, дойдетъ до озера, — обогнетъ его 
берегомъ и іюйдетъ дальше. 

— Ты знаешь, — сказалъ онъ вдруі^, — я какъ-то 
видѣлъ, — по грязному-грязному проселку прогнали 
стадо: коровы, овцы, собаки овчарки и... люди. Я не 
видѣлъ самаго стада, — только слѣды въ грязи ви- 
дѣлъ,— шелъ и смотрѣлъ подъ ноги. Всѣ рядомъ! Слѣды 
путались. Люди и звѣри рядомъ!.. Моложе я былъ 
тогда, — плакать хотѣлось отъ злости: какъ могутъ 
итти по землѣ звѣриные слѣды рядомъ съ человѣчьимъ! 
Я ихъ долго затаптывалъ тогда ногами: стыдно было. 

— Ты — смѣшной, — сказала она. — Это такъ и 
будетъ всегда. 

— Что будетъ? 

— Что ты будешь смѣшной. 

— Нуженъ новый потопъ, чтобы смыть,— встрево- 
женно говорилъ онъ. — Чтобы хлынуло сразу и смыло. 

— Не нужно потопа, — улыбнулась она. 
Звенѣлъ воздухъ серебряно-синимъ, такимъ тон- 

кимъ, что его слышало только тѣло, темное, вѣчно 
спрятанное, болѣе мудрое, чѣмъ мудрость. 

Солнце сѣяло зерна тѣхъ травъ, которыя взойдутъ 
еще черезъ сотни лѣтъ на какой-то новой землѣ... 
Кто будетъ пахать эту землю? 



150 



I:; 



Въ небѣ надъ моремъ распустилъ кто-то огневыя 
кудри, да такъ и оставилъ, забылъ расчесать: пусть 
вьются! Или это птица, странная, только на зарѣ и то 
не всегда видная, но вѣчно парящая надъ землей, 
птица взмахнула широчайшимъ мягкимъ крыломъ, 
чтобы отлетѣть и скрыться въ солнцѣ. 

Около ближнихъ горъ стало холодно-прозрачно, 
и отъ чего-то липкаго, ночного совсѣмъ оторвались 
онѣ, выпрямились, окаменѣли, прочно стали на своихъ 
извѣчныхъ мѣстахъ выпукло-грудыя и спокойныя, 
наравнѣ съ солнцемъ. 

Весенняя оттепель прошла по морю, мокрая, веселая, 
съ загорѣвшимися сощуренными глазами, глотающими 
мигъ за мигомъ кусочки лучей. Расплылось оно внизу 
до горизонта, какъ чаша, полная до краевъ чѣмъ-то 
голубымъ. Нѣтъ въ немъ ни смертей, ни рожденій,— 
нѣтъ дна: просто вспыхнуло и горитъ внизу огромное 

голубое. 

Рука ея была мягкая и теплая въ его рукѣ. 

— А если бы дождалась жениха царевна, она по- 
дымалась бы потомъ на башню? — спросилъ ее онъ. 

О, да! — отвѣтила она поспѣшно. 

— Влвоемъ съ нимъ? 

— Одна. 

— Опять одна? 

— Опять одна. 

— Зачѣмъ? 

— Она ждала бы новаго жениха съ огненными 

парусами на кораблѣ. 

— А тотъ, прелсній? 

— Его сбросили бы внизь и смотрѣли бы, какъ 

онъ летитъ въ море. 

— За что? 

За то, что онъ тотъ же... Пойми. — тотъ же, 

все тотъ же старый женихъ!.. Развѣ есть еще слово, 
страшнѣе слова «тотъ же»?.. 

— Мы пойдемъ по землѣ рядомъ, двое разныхъ... 

Надолго? — спросилъ онъ. 



151 



[«!:* 



1 



«г 



— Не знаю, — разсмѣялась оп^. 

Пестрая пристяжка звенѣла бубенцами. 

Распахнулось море навстрѣчу горамъ, и горы на- 
встрѣчу морю, — росли онѣ, что ли? Каждый мигь 
что-то мѣнялось въ нихъ, говорило потоками красокъ, 

смѣялось, пѣло. 

Перебросились всюду мосты изъ встрѣчныхъ улы- 
бокъ, изъ задуманныхъ и несказанныхъ мыслей, изъ 
видѣнныхъ и забытыхъ сновъ. Твердѣло и тутъ же 
распадалось что-то, и вновь твердѣло. Подымалось 
что-то и, только показавшись, падало вновь, чтобы 

вновь подняться. 

И отъ горъ, и отъ моря, и отъ неба надъ ними 

пахло Богомъ творящимъ. 

Августъ — 1907 г. 



^ЕОН ИЛЬ АН ДР Е Е ЬЪ 



РАЗСКАЗЬ 

О СЕМИ 

ПОЫбШЕННЫХЪ 




152 




'ѵ^г^чг- 



«• 



И 



і 



I ' 



■\ 



ПЕРЕВОДЪ РАЗРѢШАЕТСЯ. 



•I . 



'1; ; 



I 



1"-' 



I. Въ часъ дня, ваше превосходительство. 



Такъ какъ министръ былъ челосѣкь очень тучный, 
склонный къ апоплексіи. то со всякими предосто- 
рожностями, избѣгая вызвать опасное волненіе, его 
предупредили, что на него готовится очень серьезное 
покушеніе. Видя, что министръ встрѣтилъ извѣстіе 
спокойно и даже съ улыбкой, сообщили и подроб- 
ности: покушеніе должно состояться на слѣдующіи 
день, утромъ, когда онъ выѣдегь съ докладомъ; нѣ- 
сколько человѣкъ террористовъ. уже выданныхъ про- 
вокаторомъ и теперь находящихся подъ неусыпнымъ 
наблюденіемъ сыщиковъ, должны съ бомбами и ре- 
вольверами собраться въ часъ дня у подъѣзда и ждать 
его выхода. Здѣсь ихъ и схватятъ. 

— Постойте,— удивился министръ:- откуда же они 
знаюгь, что я поѣду въ часъ дня, съ докладомъ, 
когда я самъ узналъ объ этомъ только третьяго дня? 

Начальникъ охраны неопределенно развелъ руками: 

— Именно въ часъ дня, ваше превосходительство. 
Не то удивляясь, не то одобряя дѣйствія полиціи, 

которая устроила все такъ хорошо, министръ покачалъ 
головою и хмуро улыбнулся толстыми, темными губами; 
и съ тою же улыбкой, покорно, не желая и въ даль- 
нѣйшемъ мѣшать полиціи, быстро собрался и уѣхалъ 
ночевать въ чей-то чужой гостепріимный дворецъ. 
Также увезены были изъ опаснаго дома, около кото- 
раго соберутся завтра бомбометатели, его жена и двое 

Лѣтей. . 

Пока горѣли огни въ чужомъ дворцѣ и привѣт- 

ливыя, знакомыя лица кланялись, улыбались и иегодо- 



^ 



153 



'Ч 



вали, сановниісь испытывалъ чувство пріятной воз- 
бужденности — какъ будто ему уже дали, или сейчасъ 
дадутъ большую и неожиданную награду. Но люди 
разъѣхались, огни погасили, и сквозь зеркальный стекла 
на потолокъ и стѣны легь кружевной и призрачный 
свѣтъ электрическихъ фонарей; посторонній дому, съ 
его картинами, статуями и тишиной, входившій съ 
улицы, самъ тихій и неопредѣленный, онъ будилъ 
тревожную мысль о тщетѣ запоровъ, охраны и сгЬнъ. 
И тогда ночью, въ тишинѣ и одиночествѣ чужой 
спальни, сановнику стало невыносимо страшно. 

У него было что-то съ почками, и при каждомъ 
сильномъ волненіи наливались водою и опухали его 
лицо, ноги и руки, и отъ этого онъ становился какъ 
будто еще крупнѣе, еще толще и массивнѣе. И теперь, 
горою вздутаго мяса возвышаясь надъ придавленными 
пружинами кровати, онъ съ тоскою больного человѣка 
чувствовалъ свое опухшее, словно чужое лицо, и не- 
отвязно думалъ о той жестокой судьбѣ, какую гото- 
вили ему люди. Онъ вспомнилъ одинъ за другимъ, 
всѣ недавніе ужасные случаи, когда въ людей его 
сановнаго, и даже еще болѣе высокаго положенія, 
бросали бомбы, и бомбы рвали на клочки тѣло, раз- 
брызгивали мозгъ по грязнымъ кирпичнымъ стѣнамъ, 
вышибали зубы изъ гнѣздъ. И отъ этихъ воспоми- 
наній собственное тучное больное тѣло, раскинувшееся 
на кровати, казалось уже чужимъ, уже испытываю- 
щимъ огненную силу взрыва; и чудилось, будто руки 
въ плечѣ отделяются отъ туловища, зубы выпадаютъ, 
мозгъ раздѣляется на частицы, ноги нѣмѣютъ и ле- 
жать покорно, пальцами вверхъ, какъ у покойника. 
Онъ усиленно шевелился, дышалъ громко, кашлялъ, 
чтобы ничѣмъ не походить на покойника, окружалъ 
себя живымъ шумомъ звенящихъ пружинъ, шелестя- 
щаго одгЬяла; и чтобы показать, что онъ совершенно 
живъ, ни капельки не умеръ и далекъ отъ смерти, 
какъ всякій другой человѣкъ — громко и отрывисто 
басилъ въ тишинѣ и одиночествѣ спальни: 



156 



— Молодцы! Молодцы! Молодцы! 

Это онъ хвалилъ сыщиковъ, полицію и солдатъ, 
всѣхъ тѣхъ, кто охраняетъ его жизнь и такъ свое- 
временно, такъ ловко предупредили убійство. Но 
шевелясь, но хваля, но усмѣхаясь насильственной 
кривой улыбкой, чтобы выразить свою насмѣшку надъ 
глупыми террористами неудачниками, — онъ все еще 
пе вѣрилъ въ свое спасеніе, въ то, что жизнь вдругь, 
сразу, не уйдетъ отъ него. Смерть, которую замыслили 
для него люди и которая была только въ ихъ мысляхъ, 
въ ихъ намѣреніяхъ, какъ будто уже стояла тутъ, и 
будетъ стоять, и не уйдетъ, пока тѣхъ не схватятъ, 
не отнимуть у нихъ бомбъ и не посадятъ ихъ въ 
крѣпкую тюрьму. Вонъ въ томъ углу она стоить, и 
не уходить— не можетъ уйти, какъ посл^'шный солдатъ, 
чьей то волею и приказомъ поставленный на караулъ. 

— Въ часъ дня, ваше превосходительство! — зву- 
чала сказанная фраза, переливалась на всѣ голоса: то 
весело насмѣшлнвая, то сердитая, то упрямая и тупая. 
Словно поставили въ спальню сотню заведенныхъ 
граммофоновъ и всѣ они, одинъ за другимъ, съ идіот- 
ской старательностью машины выкрикивали прика- 

занныя имъ слова: 

— Въ часъ дня, ваше превосходительство. 

И этоть завтрашній счасъ дня», который еще такъ 
недавно ничѣмъ не отличался отъ другихъ, былъ 
только спокойнымъ движеніемъ стрѣлки по цифер- 
блату золотыхъ часовъ, вдругь пріобрѣлъ зловѣщую 
убѣдптельность, выскочилъ изъ циферблата, сталъ 
жить отдѣльно, вытянулся, какъ огромный черный 
столбъ, всю жизнь разрѣзающій на двое. Какъ будто 
ни до него, ни послѣ него не существовало никакихъ 
другихъ часовъ, а онъ только одинъ, наглый и само- 
мнительный, имѣлъ право на какое-то особенное су- 

ществованіе. 

— Ну? Чего тебѣ надо.?^ — сквозь зубы, сердито 

спросилъ министръ. 
Орали граммофоны: 



157 



г.-;^ 




— Въ часъ дня, ваше превосходительство!— и чер- 
ный столбъ ухмылялся и кланялся. Скрипнувъ зубами, 
министръ приподнялся на постели и сѣлъ, опершись 
лицомъ на ладони — положительно онъ не могъ за- 
снуть въ эту отвратительную ночь. 

И съ ужасающей яркостью, зажимая лицо пух- 
лыми, надушенными ладонями, онъ представилъ себѣ, 
какъ завтра утромъ онъ вставалъ бы, ничего не зная, 
потомъ пилъ бы кофе, ничего не зная, потомъ одѣ- 
вался бы въ прихожей. И ни онъ, ни швейцаръ, по- 
дававшій шубу, ни лакей, приносившій кофе, не 
знали бы, что совершенно безсмысленно пить кофе, 
одѣвать шубу, когда черезъ нѣсколько мгновеній все 
это: и шуба, и его тѣло, и кофе, которое въ немъ, 
будетъ уничтожено взрывомъ, взято смертью. Вотъ 
швейцаръ открываетъ стеклянную дверь... И это онъ, 
■ милый, добрый, ласковый швейцаръ, у котораго голу- 
бые, солдатскіе глаза и ордена во всю грудь, самъ 
своими руками открываетъ страшную дверь — откры- 
ваетъ, потому что не знаетъ ничего. Всѣ улыбаются, 
потому что ничего не знаютъ. 

— Ого! — вдругъ громко сказалъ онъ и медленно 
отвелъ отъ лица ладони. И глядя въ темноту, далеко 
передъ собою, остановившимся, напряженнымъ взгля- 
домъ, также медленно протянулъ руку, нащупалъ ро- 
жокъ и зажегъ свѣтъ. Потомъ всталъ и, не надѣвая 
туфель, босыми ногами по ковру, обошелъ чужую не- 
знакомую спальню, нашелъ еще рожокъ отъ стѣнной 
лампы и зансегъ. Стало свѣтло и пріятно, и только 
взбудораженная постель со свалившимся на полъ одѣ- 
яломъ говорила о какомъ-то не совсѣмъ еще про- 

шедшемъ ужасѣ. 

Въ ночномъ бѣльѣ, съ взлохматившейся отъ без- 
покойныхъ движеній бородою, съ сердитыми глазами, 
сановникъ былъ похожъ на всякаго другого серди- 
таго старика, у котораго безсонница и тяжелая одышка. 
Точно оголила его смерть, которую готовили для него 
люди, оторвала отъ пышности и внушительнаго веліі- 



колѣпія, которыя его окружали — и трудно было по- 
вѣрить, что это у него такъ много власти, что это 
его тѣло, такое обыкновенное, простое человѣческое 
тѣло, должно было погибнуть страшно въ огнѣ и 
грохотѣ чудовищнаго взрыва. Не одѣваясь и не чув- 
ствуя холода, онъ сѣлъ въ первое попавшееся кресло, 
подперъ рукою взлохмаченную бороду и сосредото- 
ченно, въ глубокой и спокойной задумчивости, уста- 
вился глазами въ лѣпной незнакомый потолокъ. 

Такъ вотъ въ чемъ дѣло! Такъ вотъ почему онъ 
такъ струсилъ и такъ взволновался! Такъ вотъ почему 
она стоить въ углу и не уходитъ, и не можетъ уйти! 

— Дураки! — сказалъ онъ презрительно и вѣско. 

— Дураки! — повторилъ онъ громче и слегка повер- 
нулъ голову къ двери, чтобы слышали тѣ, къ кому это 
относится. А относилось это къ тѣмъ, кого недавно 
онъ называлъ молодцами и кто въ излишкѣ усердія 
подробно разсказалъ ему о готовящемся покушеніи. 

— Ну, конечно, — думалъ онъ глубоко, внезапно 
окрѣпшею и плавною мыслью, — вѣдь это теперь, когда 
мнѣ разсказали, я знаю и мнѣ страшно, а вѣдь тогда 
бы я ничего не зналъ, и спокойно пилъ бы кофе. 
Ну а потомъ, конечно, эта смерть — но развѣ я такъ 
боюсь смерти? Вотъ у меня болятъ почки, и умру же 
я когда-нибудь, а мнѣ не страшно, потому что ни- 
чего не знаю. А эти дураки сказали: въ часъ дня, 
ваше превосходительство. И думали, дураки, что я 
буду радоваться, а вмѣсто того она стала въ углу и 
не уходитъ. Не уходитъ, потому что это моя мысль. 
И не смерть страшна, а знаніе ея; и было бы совсѣмъ 
невозможно . жить, еслп бы человѣкъ могъ вполнѣ 
точно и опредѣленно знать день и часъ, когда умретъ. 
А эти дураки предупреждаютъ: въ часъ дня, ваше 
превосходительство! 

Стало такъ легко и пріятно, словно кто-то сказалъ 
ему, что онъ совсѣмъ безсмертенъ и не умретъ ни- 
когда. И снова чувствуя себя сильныліъ и умнымъ 
среди этого стада дураков ь, что такъ безсмысленно и 



158 



159 



« 



Іі 




і5 ■ 



нагло врываются въ тайну грядущаго, онъ задумался 
о блаженствѣ невѣдѣнія тяжелыми мыслями стараго, 
больного, много испытавшаго человѣка. Ничему жи- 
вому, ни человѣку, ни звѣрю, не дано знать дня и 
часа ' своей смерти. Вотъ онъ былъ боленъ недавно, 
и врачи сказали ему, что умрегь, что нужно сдѣлать 
послѣднія распоряженія,— а онъ не повѣрилъ имъ и 
дѣйствительно остался живъ. А въ молодости было 
такъ: запутался онъ въ жизни и рѣшилъ по- 
кончить съ собой; и револьверъ приготовилъ, и 
письма написа^^ь, и даже часъ для самоубійства на- 
значилъ,— а передъ самымъ концомъ вдругь пере- 
думалъ.'и всегда, въ самое послѣднее мгновеніе мо- 
жетъ что-нибудь измѣниться, можетъ явиться неожи- 
данная случайность, и отгого никто не можетъ ска- 
зать, когда онъ умретъ. 

«Въ часъ дня, ваше превосходительство»— сказали 
ему эти любезные ослы и хотя сказали только потому, 
что смерть предотвращена, одно уже знаніе ея воз- 
можнаго часа наполнило его ужасомъ. Вполнѣ допус- 
тимо что когда-нибудь его и убьютъ, но завтра этого 
не будегь — завтра этого не будетъ— и онъ можетъ 
спать спокойно, какъ безсмертный. Дураки, они не 
знали какой великій законъ они свернули съ мѣста, 
какую дыру открыли, когда сказали съ этой своею 
идіотской любезностью: «въ часъ дня, ваше превос- 
ходительство». 

— Нѣть, не въ часъ дня, ваше превосходительство, 
а неизвѣстно когда. Неизвѣстно, когда. Что? 

— Ничего — отвѣтила тишина. — Ничего. 

— Нѣтъ, ты говоришь что-то. 

— Ничего, пустяки. Я говорю: завтра, въ часъ дня. 
И съ внезапной, острой тоскою въ сердцѣ онъ по- 

нялъ что не будетъ ему ни сна. ни покоя, ни ра- 
дости пока не пройдетъ этотъ проклятый, черный, 
выхваченный изъ циферблата часъ. Только тѣнь зна- 
нія о томъ. о чемъ не должно знать ни одно живое 
существо, стояла тамъ въ углу, и ея было достаточно, 



160 






чтобы затмить свѣтъ и нагнать на человѣка непро- 
глядную тьму ун<аса. Потревоженный однажды страх ь 
смерти расплывался по тѣлу, внѣдрялся въ кости, 
тянулъ блѣдную голову изъ каждой поры тѣла. 

Уже не завтрашнихъ убійцъ боялся онъ — они 
исчезли, забылись, смѣшались съ толпою враждеб- 
ныхъ лицъ и явленій, окружающихъ его человѣче- 
скую жизнь, а чего-то внезапнаго и неизбѣжнаго: 
апоплексическаго ѵдара, разрыва сердца, какой-то то- 
ненькой глупой аорты, которая вдругъ не выдержитъ 
напора крови и лопнетъ. какъ туго натянутая пер- 
чатка на пухлыхъ пальцахъ. 

И страшною казалась короткая, толстая шея и не- 
выносимо было смотрѣть назаплывшіе короткіе пальцы, 
чувствовать, какъ они коротки, какъ они полны смер- 
тельною влагой. И если раньше, вътемнотѣ, онъдол- 
женъ былъ шевелиться, чтобы не походить на мер- 
твеца то теперь, въ этомъ яркомъ, холодно враждео- 
номъ' страшномъ свѣтѣ, казалось ужаснымъ, невоз- 
можнымъ пошевелиться, чтобы достать папиросу-по- 
звонить кого-нибудь. Нервы напрягались. И каждый 
нервъ казался похожимъ на вздыбившуюся выгнутую 
проволоку, на вершинѣ которой маленькая головка 
съ безумно вытаращенными отъ ужаса глазами, судо- 
рожно разинутымъ, задохнувшимся, безмолвнымъ 

ртомъ. Нечѣмъ дышать. 

И вдрѵгъ въ темно тѣ, среди пыли и паутины, ідѣ-іо 

подъ потолкомъ ожилъ электрическій звонокь. Ліа,- 
ленькій .металлическій язычекъ судорожно, въ ужа^:5, 
бился о край звенящей чашки, замолкалъ-и срова 
трепеталъ въ непрерывномъ ужасѣ и звонѣ. ^то .?ЭР- 
нилъ изъ своей комнаты его превосходительства. 

Забѣгали люди. .Тамъ и здѣсь, въ люстраха, и, до 
сгЬнѣ вспыхнули отдѣльныя лампочки, - ц^ }^»Л9 
было для свѣта, но достаточно для того, что,бЦ по- 
явились тѣни. Всюду появились онѣ: в^ТЭД вгУ;'^- 
лахъ протянулись по потолку; трепетно цѣшіяясь за 
каждое возвышеніе, прилегли къ стѣнамъ; и труди- 






11 



161 



,• ^і^^ г 



;||< 






было понять, гдѣ находились раньше всѣ эти без- 
численныя, уродливый, молчаливыя тѣни, безгласныя 
дѵши безгласныхъ вещей. 

Что-то громко говорилъ густой дрожащій голосъ. 
Потомъ требовали доктора по телефону: сановнику 
было дурно. Вызвали и жену его превосходительства. 



2. Къ смертной казни через ъ повѣшеніе. 

Вышло такъ, какъзагадалаполиція.Четверыхътер- 
рористовъ, трехь мужчинъ и одну женщину, воору- 
женныхъ бомбами, адскими машинами и револьверами, 
схватили у самаго подъѣзда, пятую— нашли и аресто- 
вали на конспиративной квартирѣ, хозяйкою которой 
она состояла. Захватили при этомъ много динамиту, 
полѵснаряженных ь бомбъ и оружія. Всѣ арестованные 
были очень молоды: старшему изъ мужчинъ было 
двадцать восемь лѣтъ, младшей изъ женщинъ всего 
девятнадцать. Судили ихъ въ той же крѣпости, куда 
заключили послѣ ареста, судили быстро и глухо, какъ 
дѣлалось въ то безпощадное время. 

На судѣ всѣ пятеро были спокойны, но очень 
серьезны и очень задумчивы: такъ велико было ихъ 
презрѣніе къ судьямъ, что никому не хотѣлось лишней 
улыбкой или притворнымь выраженіемъ веселья под- 
черкнуть свою смѣлость. Ровно настолько были они 
спокойны, сколько нужно для того, чтобы оградить 
свою душѵ и великій предсмертный мракь ея огь чу- 
жого, злого и враждебнаго взгляда. Иногда отказыва- 
лись отвѣчать на вопросы, иногда отвѣчал и— коротко, 
просто и точно, словно не судьямъ, а статпстикамъ 
отвѣчали они для заполненія какихъ-то особенныхг, 
таблицъ. Трое, одна женщина и двое мулсчинъ, на- 
звали свои настоящія имена, двое отказались назвать 



162 



ихъ, и такъ и остались для судей неизвѣстными. И ко 
всему,, происходившему на судѣ, обнаруживали они то 
смягченное, сквозь дымку, любопытство, которое свой- 
ственно людямъ или очень тяжело больнымъ, или 
же захваченнымъ одною огромною, всепоглощающей 
мыслью. Быстро взглядывали, ловили на лету какое- 
нибудь слово, болѣе интересное, чѣмъ другія— и снова 
продолжали думать, съ того лее мѣста, на какомъ оста- 
новилась мысль. 

Первымъ отъ судей помѣщался одинъ изъ назвав- 
пшхъ себя— Сергѣй Головинъ, сынъ отставного пол- 
ковника, самъ бывшій офицеръ. Это былъ совсѣмъ 
еше молодой, бѣлокурый, широкоплечій юноша, такой 
здоровый, что ни тюрьма, ни олѵиданіе неминуемой 
смерти не могли стереть краски съ его щекъ и выра- 
женія молодой, счастливой наивности съ его голубыхъ 
глазъ. Все время онъ энергично пощипывалъ лохматую, 
свѣтлую бородку, къ которой еще не привыкъ, и не- 
отст^^пно, щурясь и мигая, глядѣлъ въ окно. 

Это происходило въ концѣзимы, когда среди снѣж- 
ныхъ бурь и тусклыхъ морозныхъ дней недалекая 
ііесна посылала, какъ предтечу, ясный, теплый солнечный 
лень, или далее одинъ только часъ, но такой весснній, 
такой лѵадно молодой и сверкающій, что воробьи на 
улицѣ сходили съ ума отъ радости, и точно пьянѣли 
люди. И теперь, въ верхнее, запыленное, съ прошлаго 
лѣта не протиравшееся окно было видно очень стран- 
ное и красивое небо: на первый взглядъ оно казалось 
молочно-сѣрымъ,дымчатымъ,акогдасмотрѣть дольше— 

иь немъ начинала проступать синева, оно начинало 
голубѣть все глубже— все ярче, все безпредѣльнѣс. II 
то, что оно не открывалось все сразу, а цѣломудренно 
таилось въ дымкѣ прозрачныхъ облаковъ, дѣлало его 
милымъ, какъ дѣвушку, которую любишь; и Сергѣй Го- 
ловинъ глядѣлъ въ небо, пощипывалъ бородку, піурилъ 
то одинъ, то другой глазъ съ длинными пушистыми 
рѣсницами и что-то усиленно соображалъ. Одинъ разъ 
он ь даже быстро зашевелилъ пальцами и наивно смор- 



ив 



163 



с, ь 



■ні 










і 



'•а: 



I ,(! 



I 



И 



II і 



и 






ІІ4 



1-1 




щился отъ какой-то радости, — но взглянулъ кругомъ 
и погасъ, какъ искра, на которую наступили, ногою. 
И почти мгновенно сквозь краску щекъ, почти безъ 
перехода въ блѣдность, проступила землистая, мерт- 
венная синева; и пушистый волосъ, съ болью выди- 
раясь изъ гнѣзда, сжался какъ въ тискахъ въ побѣлѣв- 
шихъ на кончикѣ пальцахъ. Но радость жизни и весны 
была сильнѣе-и черезъ нѣсколько минуть прежнее 
молодое, наивное лицо тянулось къ весеннему небу. 

Туда же, въ небо, смотрѣла молодая, блѣдная дѣ- 
вушка, неизвѣстная, по прозвищу Муся. Она была 
моложе Головина, но казалась старше въ своей стро- 
гости, въ чернотѣ своихъ прямыхъ и гордыхъ глазъ. 
Только очень тонкая, нѣжная шея, да такія жетонкія 
дѣвичьи руки говорили о ея возрастѣ; да епхе то не- 
уловимое, что есть сама молодость и что звучало такъ 
ясно въ ея голосѣ, чистомъ, гармоничномъ, настроен- 
номъ безупречно, какъ дорогой инструментъ, въ калс- 
домъ простомъ словѣ, восклицаніи, открывающем'і> 
его музыкальное содержаніе. Была она очень блѣдна, 
но не мертвенной блѣдностью, а той особенной горячей 
бѣлизной, когда внутри человѣка какъ бы зажженъ 
огромный, сильный огонь, и тѣло пррозрачно свѣтится, 
какъ тонкій севрскій фарфоръ. Сидѣла она, почти не 
шевелясь, и только изрѣдка, незамѣтнымъ движеніемъ 
пальцевъ ощупывала углубленную полоску на среднем ь 
пальцѣ правой руки, слѣдъ какого-то, недавно снятаго, 
кольца. И на небо она смотрѣла безъ ласки и радост- 
ныхъ воспоминаній, только потому, что во всемъ 
грязномъ казенномъ залѣ этотъ голубой кусочекъ неба 
былъ самымъ красивымъ, самымъ чистымъ и правдіі- 
вымъ— и ничего не выпытыва^иъ у ея глазъ. 

Сергѣя Головина судьи жалѣли, ее же ненавидѣли. 

Также не шевелясь, въ нѣсколько чопорной позі;, 
сложивъ руки между колѣнъ, сидѣлъ сосѣдъ ея, не- 
извѣстный, по прозвищу Вернеръ. Если лицо можно 
замкнуть, какъ глухую дверь, то свое лицо неизвѣстный 
замкнулъ, какъ дверь желѣзную, и замокъ на ней по- 



164 



вѣсилъ желѣзный. Смотрѣлъ онъ неподвижно внизъ 
на дощатый, грязный полъ, и нельзя было понять: 
спокоенъ онъ или волнуется безконечно, думаетъ о 
чемъ-нибудь или слушаетъ, что показываютъ передъ 
гудомъ сыщики. Роста онъ былъ невысокаго; черты 
лица имѣлъ тонкія и благородныя. Нѣжный и кра- 
сивый настолько, что напоминалъ лунную ночь гдѣ- 
нибудь на югѣ, на берегу моря, гдѣ кипарисы и черныя 
тѣни отъ нихъ, онъ въ то же время будилъ чувство 
огромной спокойной силы, непреоборимой твердости, 
холоднаго и дерзкаго мужества. Самая вѣжливость, 
съ какою давалъ онъ короткіе и точные отвѣты, 
казалась опасною въ его устахъ, въ его полупоклонѣ; 
и если на всѣхъ другихъ арестантскій халатъ казался 
*иелѣпымъ шутовствомъ, то на немъ его не было 
видно совсѣмъ— такъ чуждо было платье человѣку. 
И хотя у другихъ террористовъ были найдены бомбы 
и адскія машины, а у Вернера только черный револь- 
веръ, судьи считали почему-то главнымъ его, и обра- 
щались къ нему съ нѣкоторой почтительностью, также 
кратко и дѣловито. 

Слѣдующій за нимъ, Василій Каширинъ, весь со- 
стояль изъ одного сплошного, невыносимаго ужаса 
смерти и такого же отчаяннаго желанія сдержать 
этотъ ужасъ и не показать его судьямъ. Съ самаго 
утра, какъ только повели ихъ на судъ, онъ началъ за- 
дыхаться отъ учащеннаго біенія сердца; на лбу все 
время капельками выстл^палъ потъ, также потны и хо- 
лодны были руки и липла къ тѣлу, связывая его дви- 
женія, холодная, потная рубаха. Сверхъестествен нымъ 
ѵсиліемъ воли онъ заставлялъ пальцы свои не дрожать, 
голось быть твердымъ и отчетливымъ, глаза спокой- 
ными. Вокругъ себя онъ ничего не видѣлъ, голоса 
приносились къ нему, какъ изъ тумана, и въ этотъ же 
туманъ посылалъ онъ свои отчаянныя усилія— отвѣ- 
чать твердо, отвѣчать громко. Но отвѣтивъ, онъ тот- 
часъ забыва^пъ какъ и вопросъ, такъ и отвѣтъ свой, 
и снова молчаливо и страшно боролся. И такъ явственно 









165 



I 

:г.; > 




I 



I ; 
Г ' 



выступала въ немъ смерть, что судьи пзбѣгали смот- 
рѣть на него, и трудно было опредѣлить его возрастъ, 
какъ у трупа, который уже началъ разлагаться. По^ 
паспорту же ему было всего 23 года. Разъ или два 
Вернеръ тихо прикасался рукою къ его колѣну и 
каждый разъ онъ отвѣчалъ однимъ словомъ: 

— Ничего. 

Самое страшное было для него, когда являлось 
вдруі^ нестерпимое желаніе кричать— безъ словъ, жи- 
вотнымъ отчаяннымъ крикомъ. Тогда онъ тихо при- 
іѵасался къ Вернеру и тотъ, не поднимая глазъ, оіъѣ- 
чалъ ему тихо: 

— Ничего, Вася. Скоро кончится. 

И, всѣхъ обнимая материнскимь, заботливымь 
окомъ, изнывала въ тревогѣ пятая террористка, Таня 
Ковальчукъ. У нея никогда не было дѣтей, она была 
еще очень молода и краснощека, какъ Сергѣй Голо- 
винъ, но казалась матерью всѣмъ этимь людям ь: так ь 
заботливы, такъ безконечно любовны были ся взгляды, 
улыбка, страхи. На судъ она не обращала никакого 
вниманія, какъ на нѣчто совсѣмъ постороннее, и только 
слушала, какъ отвѣчаютъ другіс: не дрожитъ ли го- 
лосъ, не боится ли, не дать ли воды. 

На Васю она не могла смотрѣть отъ тоски и только 
тихонько ломала свои пухлые пальцы; на Мусю и 
Вернера смотрѣла съ гордостью и почтеніемъ, и лицо 
дѣла.ііа серьезное и сосредоточенное, а Сергѣю Голо- 
вину все старалась передать свою улыбку. 

— Милый, на небо смотритъ. Посмотри, посмотри, 
голубчикъ, — думала она про Головина. 

— А Вася? Что же это, Боже мой. Боже мой... 
Что же мнѣ съ нимъ дѣлать.^ Сказать что-нибудь— 
еще хуже сдѣлаешь: вдругъ заплачетъ.?^ 

И какъ тихій прудъ на зарѣ, отражающій каждое 
бѣгущее облако, отражала она на пухломъ, миломъ, 
добромъ лицѣ своемъ всякое быстрое чувство, всякую 
мысль тѣхь, четверыхъ. О томъ, что ее также судять 
и также повѣсятъ, она не думала совсѣмъ— была 



166 






глубоко равнодушна. Это у нея на квартирѣ открыли 
складъ бомбъ и динамита; и какъ ни странно— это она 
встрѣтила полицію выстрѣлами и ранила одного сы- 
щика въ голову. 

Судъ кончился часовъ въ восемь, когда уже сте- 
мнѣло. Постепенно гасло передъ глазами Муси и 
Сергѣя Головина синѣющее небо, но не порозовѣло 
оно, не улыбнулось тихо, какъ въ лѣтніе вечера, а 
замутилось, посѣрѣло, вдругъ стало холоднымъ и зим- 
нимъ. Головинъ вздохнулъ, потянулся, еще раза два 
взглянулъ въ окно, но тамъ стояла уже холодная 
ночная тьма; и продолжая пощипывать бородку, онъ 
нача^тіъ съ дѣтскимъ любопытствомъ разглядывать су- 
дей, солдатъ'съ ружьями, улыбнулся Танѣ Ковальчукъ. 
Муся же, когда небо погасло, спокойно, не опуская 
глазъ на землю, перевела ихъ въ уголъ, гдѣ тихо колы- 
халась паутинка подъ незамѣтнымъ напоромъ духового 
отопленія; и такъ оставалась до объявленія приговора. 

Послѣ приговора, простившись съ защитниками во 
фракахъ, и избѣгая ихъ безпомощно растерянныхъ, жа- 
лобныхъ и виноватыхъ глазъ, обвиненные столкнулись 
на минуту въ дверяхъиобмѣнялись короткими фразами. 

— Ничего, Вася. Кончится скоро все,— сказалъ 

Вернеръ. 

— Да я, братъ, ничего,— громко, спокойно и даже 
какъ будто весело отвѣтилъ Каширинъ. И дѣйстви- 
тельно, лицо его слегка порозовѣло и уже не казалось 
лицомъ разлагающагося трупа. 

— Чтобы чортъ ихъ побралъ, вѣдь повѣсили 
таки,— наивно обругался Головинъ. 

— Такъ и нужно было ожидать,— отвѣтилъ Вер- 
неръ спокойно. 

— Завтра будетъ объявленъ приговорь въ окон- 
чательной формѣ и насъ посадятъ вмѣстѣ, — сказала 
Ковальчукъ, утѣшая.— До самой казни вмѣстѣ будемъ 

сидѣть. 

іМуся молчала. Потомъ рѣшительно двинулась 

в передъ. 



167 






А||! 



■ I' 



\П1 



^Ц 



3- Меня Н4: надо вѣшать. 

За двѣ недѣли передъ тѣмъ, какъ судили терро- 
ристовъ, тотъ же военно-окружный судъ, но только въ 
друіомъ составѣ, судилъ и приговорилъ къ смертной 
казни черезъ повѣшеніе Ивана Янсона, крестьянина. 

Этоть Иванъ Янсонь былъ батракомъ у зажиточ- 
наго фермера, и ничѣмъ особеннымъ не отличался 
отъ другихъ такихъ же работников ь-бобылей. Родом ъ 
онъ былъ эстонецъ, изъ Везенберга, и постепенно, въ 
теченіе нѣсколькихъ лѣтъ, переходя изъ одной фермы 
въ другую, придвинулся къ самой столицѣ. По-русски 
онъ говорилъ очень плохо, а такъ какъ хозяинъ его 
быль русскій, по фамиліи Лазаревъ, и эстонцевъ по- 
близости не было, то почти всѣ два года Янсонъ 
молчалъ. Повидимому, и вообще онъ не былъ скло- 
ненъ къ разговорчивости, и молчалъ не только сь 
людьми, но и съ животными: молча поилъ лошадь, 
молча запряга^чъ ее, медленно и лѣниво двигаясь 
вкругъ нея маленькими неувѣренными шажками, а 
когда лошадь, недовольная молчаніемъ, начинала ка- 
призничать и заигрывать, молча билъ ее кнутовищемь. 
Билъ онъ ее жестоко, съ холодной и злой настойчи- 
востью, и если это случалось въ то время, когда онъ 
находился въ тяжеломъ состоя ніи похмелья, то до- 
ходилъ до неистовства. Тогда до самаго дома до- 
носился хлестъ кнута и испуганный, дробный, полный 
боли, стукъ копытъ по дощатому полу сарая. За то, 
что Янсонъ бьеть лошадь, хозяинъ билъ его самого, 
но исправить не могъ, и такъ и бросилъ. 

Разъ или два въ мѣсяць Янсонъ напивался, и про- 
исходило это обычно въ тѣ дни, когда онъ отвозиль 
хозяина на большую желѣзнодорожную станцію, гдѣ 
былъ буфетъ. Ссадивъ хозяина, онъ отъѣзжаль на 



полверсты отъ станціи и тамь, завязивь въ снѣгу въ 
стороиѣ отъ дороги сани и лошадь, пережидалъ от- 
хода поѣзда. Сани стояли бокомъ, почти лежали, 
лошадь по пузо уходила въ сугробъ раскаряченными 
ногами и изрѣдка тянула морду внизъ, чтобы лизнуть 
мягкаго пушистаго снѣга, а Янсонъ полулежалъ въ 
неудобной позѣ на саняхъ и какъ будто дремаль. 
Развязанные наушники его облѣзлой мѣховой шапки 
безсильно свисали внизъ, какъ уши у лягавой собаки, 
и было влажно подъ маленькнмъ красноватымъ но- 
си комь. 

Потомъ Янсонь возвращался на станцію и быстро 

напивался. 

Назадъ на ферму, всѣ десять верстъ, онъ несся 
вскачь. Избитая, доведенная до ужаса лошаденка 
скакала всѣми четырьмя ногами, какъ угорѣлая, сани 
раскатывались, наклонялись, бились о столбы, а Ян- 
сонъ, опустивь вожжи и каждую минуту почти вы- 
летая изъ саней, не то пѣлъ, не то выкрикиваль что- 
то по эстонски отрывистыми, слѣпыми фразами. А 
чаще даже и не пѣлъ, а молча, крѣпко стиснувъ зубы 
отъ наплыва невѣдомой ярости, страданійи восторга, 
несся впередъ и былъ, какъ слѣпой: не видѣлъ встрѣч- 
ныхъ, не окрикалъ, не замедлялъ бѣшенаго хода ни 
на заворотахъ, ни на спускахъ. Какъ онъ не задавилъ 
кого-нибидь, какъ самъ не разбился на смерть въ 
одну изъ такихъ дикихъ поѣздокъ, оставалось не- 
' понятнымъ. 

Его уже давно слѣдовало прогнать, какъ прогоняли 
его и съ другихъ мѣстъ, но онъ былъ дешевъ, и 
другіе работники бывали не лучше, и такъ оставался 
онъ два года. Событій въ жизни Янсона не было ни- 
какихъ. Однажды онъ получилъ письмо по-эстонски, 
но такъ какъ самъ былъ неграмотенъ, а другіе по- 
эстонски не знали, то такъ письмо и осталось не- 
прочитаннымъ; и съ Ч<акимъ-то дикимъ, изувѣрскимъ 
равнодушіемъ, точно не понимая, что письмо несетъ 
вѣсти съ родины, Янсонъ бросилъ его въ навозъ. 



163 



169 




Ні: 



гИ 









Попробовалъ еще Янсонъ поухаживать за стряпухой, 
томясь, видимо, по женщинѣ, но успѣха не имѣлъ 
и былъ грубо отвергнутъ и осмѣянъ: былъ онъ ма- 
ленькаго роста, щуплый, лицо имѣлъ весиущатое^ 
дробное, и сонные глазки бутылочнаго, грязнаго цвѣта. 
И неудачу свою Янсонъ встрѣтилъ равнодушно и 
больше къ стряпухѣ не приставалъ. 

Но, мало говоря, Янсонъ все время къ чему-то 
прислушивался. Слушалъ онъ и унылое снѣжное поле, 
с ъ бугорками застывшаго навоза, похожаго на рядъ 
маленькихъ занесенныхъ снѣгомъ могилъ, и синія 
нѣжныя дали, и телеграфные гудящіе столбы— и раз- 
говоры людей. Что говорило ему поле и телеграфные 
столбы, зналъ только онъ одинъ, а разговоры людей 
были тревожны, полны слухами объ убійствахъ, о 
грабежахъ, о поджогахъ. И было слышно однажды 
ночью, какъ въ сосѣднемъ поселкѣ жидко и без- 
помощно тренькаль на киркѣ маленькій колоколъ, 
похожій на колокольчикъ, и трещало пламя пожара: 
то какіе-то пріѣзжіе ограбили богатую ферму, хозяина 
и жену его убили, а домъ подожгли. 

И на ихней фермѣ жили тревожно: не только 
ночью, но иднемъ спускали собакъ, ихозяинъ ночью 
клалъ возлѣ себя ружье. Такое же ружье, но только 
одноствольное и старое онъ хотѣлъ дать Янсону, но 
тотъ повертѣлъ ружье въ рукахъ, покачалъ головою 
и почему-то отказался. Хозяинъ не понялъ причины 
отказа и обругалъ Я неона, а причина была въ томъ, 
что Янсонъ больше вѣрилъ въ силу своего финскаго 
ножа, чѣмъ этой старой ржавой штукѣ. 

— Она меня самого убьетъ,— сказалъ Янсонъ, сонна 
смотря на хозяина стеклянными глазками. И хозяинъ 
въ отчаяніи махнулъ рукою: 

— Ну и дуракъжеты, Иванъ. Вотъ тутъ и поживи 
сь такими работниками! 

И вотъ этотъ самый Иванъ Янсонъ, не довѣрявшій 
ружью, въ одинъ зимній вечеръ, когда другого работ- 
ника услали на станцію, совершилъ весьма сложное 



170 






^* «• 



покушеніе: на вооруженный граоежъ, науошствоина 
изнасилованіе женщины. Сдѣлалъ онъ это какъ-то 
удивительно просто: заперъ стряпуху въкухнѣ,лѣниво, 
съ видомъ человѣка, которому смертельно хочется 
спать, подошелъ сзади къ хозяину и быстро, разъ за 
разомъ, ударилъ его въ спину ножомъ. Хозяинъ въ 
безпамятствѣ свалился, хозяйка заметалась и завопила, 
а Янсонъ, оскалив ь зубы, размахивая ножемъ, нача^ть 
разворачивать сундуки, коммоды. Досталъ деньги, а 
потомъ точно впервые увидѣлъ хозяйку и, неожи- 
данно для себя самого, кинулся къ ней, чтобы изна- 
силовать. Но такъ какъ ножъ при этомъ онъ упу- 
стилъ, то хозяйка оказалась сильнѣе и не только не 
дала себя изнасиловать, а чуть не удушила его. А тутъ 
заворочался на полу хозяинъ, загремѣла ухватомъ ку- 
харка, вышибая кухонную дверь, и Янсонъ убѣжалъ 
въ поле. Схватили его черезъ часъ, когда онъ, сидя 
на корточкахъ за угломъ сарая и зажигая одну за 
другою тухнущія спички, совершалъ покушеніе на 

поджогъ. 

Черезъ нѣсколько дней хозяинъ умеръ отъ зара- 
женія крови, а Янсона, когда наступилъ его чередъ 
въ ряду другихъ грабителей и убійцъ, судили и при- 
говорили къ смертной казни. На судѣ онъ былъ такой 
же, какъ всегда: маленькій, щуплый, веснущатый, съ 
стеклянными сонными глазками. Онъ, какъ будто, не 
совсѣмъ понималъ значеніе происходящаго и по виду 
быль совершенно равнодушенъ: моргалъ бѣлыми рѣ- 
спицами, тупо, безъ любопытства, оглядывалъ незна- 
комый важный залъ и ковырялъ въ носу жесткимъ, 
заскорузлымъ негнущимся пальцемъ. Только тѣ, кто 
видалъ его по воскресеньямъ въ киркѣ, могли бы дога- 
даться, что онъ нѣсколько принарядился; надѣлъ на 
шею вязаный, грязно-красный шарфъ и кое-гдѣ примо- 
чилъ волосы на головѣ; и тамъ, гдѣ волосы были примо- 
чены, они темнѣли и лежали гладко, а на другой сто- 
ронѣ торчали свѣтлыми и рѣдкими вихрами— какъ 
соломенки на тощей, градомі, побитой нивѣ. 









171 



! 



і 





( 



■^ I ■ 



1,1 



'1: 



11 



Когда былъ объявленъ приговоръ: къ смертной 
казни черезъ повѣшеніе, Янсонъ вдругъ заволновался. 
Онъ густо покраснѣлъ и началъ завязывать и раз- 
вязывать шарфъ, точно онъ душилъ его. Потомъ 
безтолково замахалъ руками и сказалъ, обращаясь кь 
тому судьѣ, который не читалъ приговора и, показы- 
вая пальцемъ на того, который читалъ: 

— Она сказала, что меня надо вѣшать. 

— Какая такая она? — густо, басомъ, спросил ь 
предсѣдатель, читавшій приговоръ. Всѣ улыбнулись, 
пряча улыбки подъ усами и въ бумагахъ, а Янсонь 
ткнул ъ указательнымъ пальцемъ па предсѣдателя и 
сердито, исподлобья, отвѣтилъ: 

— Ты! 

— Нѵ.^ 

Янсонъ опять обратиль глаза къ молчащему, сдер- 
жанно улыбавшемуся судьѣ, въ которомъ чувство- 
валъ друга и человѣка, кь приговору совершенно не- 
причастнаго, и повторилъ: 

— Она сказала, что меня надо вѣшать. Меня не 
надо вѣшать. 

— Уведите обвиняемаго. 

Но Янсонь успѣлъ еще разъ убѣдительно и вѣско 
повторить: 

— Меня не надо вѣшать. 

Онъ такъ былъ нелѣпъ съ своимъ маленькимь, 
сердитымъ лицомъ, которому напрасно пытался при- 
дать важность, с ъ своим ь протянутымъ пальцемъ, что 
даже конвойный солдатъ, нарушая правила, сказалъ 
ему вполголоса, уводя изъ зала: 

— Ну и дуракъ же ты, парень. 

— Меня не надо вѣшать, — упрямо повторилъ 
Янсонъ. 

— Вздернутъ за мое почтеніе, дрыгнуть не успѣешь. 

— Ну-ну, помалкивай! — сердито окрикнуль другой 
конвойный. Но не утерпѣлъ самъ и добавиль: 

— Тоже грабитель! За что, дуракъ, душу человѣ- 
ческую загубилъ.^ Воть теперь и повиси. 



172 



— Можетъ, помилуюгь? — сказалъ первый солдатъ, 
которому жалко стало Янсона. 

— Какъ же! Такихъ миловать... Ну, буде, поговорили. 
Но Янсонъ уже замолчалъ. И опять его посадили 

въ ту камеру, въ которой онъ уже сидѣлъ мѣсяцъ и 
къ которой успѣлъ привыкнуть, какъ привыкалъ ко 
всему: къ побоямъ, къ водкѣ, къ унылому снѣжному 
полю, усѣянному круглыми бугорками, какъ кладбище. 
И теперь ему даже весело стало, когда онъ увидѣлъ 
свою кровать, свое окно съ рѣшеткой, и ему дали 
поѣсть — съ утра онъ ничего не ѣлъ. Непріятно было 
только то, что произошло на судѣ, но думать объ 
этомь онъ не могъ, не умѣлъ. И смерти черезь по- 
вѣшеніе не представлял ъ совсѣм ъ. 

Хотя Янсонъ и приговоренъ былъ къ смертной 
казни, но такихъ, какъ онъ, было много, и важнымъ 
преступникомь его въ тюрьмѣ не считали. Поэтому 
съ нимъ разговаривали, безъ опаски, и безъ уваженія, 
какъ со всякимъ другимь, кому не предстоигь смерть. 
Точно не считали его смерти за смерть. Надзиратель, 
узнавъ о гіриговорѣ, сказалъ ему наставительно: 

— Что, брать.? Воть и повѣсили! 

— А когда меня будутъ вѣшать.?*— недовѣрчиво 
спросилъ Янсонъ. Надзиратель задумался. 

— Ну это, брать, прійдется тебѣ погодить. Пока 
партію не собьютъ. А то для одного, да еще для та- 
кого, и стараться не стоить. Туть нуженъ подъемь. 

— Ну, а когда.? — настойчиво спрашива^яъ Янсонъ. 
Ему нисколько не было обидно, что одного его даже 
вѣшать не стоитъ, и онъ этому не повѣрилъ, счел ь 
за предлогъ, чтобы отсрочить казнь, а потомъ и со- 
всѣмъ отмѣнить ее. И радостно стало: смутный и 
страшный моментъ, о которомъ нельзя думать, ото- 
двигался куда-то вдаль, становился сказочнымъ и не- 
вѣроятнымъ, какъ всякая смерть. 

— Когда, когда!— разсердился надзиратель, старик ь 
тупой и угрюмый.— Это тебѣ не собаку вѣшать, отвелъ 
за сарай, разъ, и готово. А ты такъ бы и хотѣлъ, дуракъ! 



173 



I 



! 



і 



і 






1; I 




И 



.* ■ лі 



— А я не хочу! — вдругь весело сморихился Яп- 
сонь. — Это она сказала, что меня надо вѣшать, а я 
не хочу! 

И, можетъ быть, въ первый разъ въ своей жизни 
онъ засмѣялся: скрипучимъ, нелѣпымъ, но страшно 
веселымъ и радостнымъ смѣхомъ. Какъ будто гусь 
закричалъ: га-га-га! Надзиратель съ удивленіемъ по- 
смотрѣлъ на него, потомъ нахмурился строго: эта не- 
лѣпая веселость человѣка, котораго должны казнить, 
оскорбляла тюрьму и самую казнь и дѣлала ихъ чѣмъ- 
то очень страннымь. И вдругь на одно мгновеніе, на 
самое коротенькое мгновеніе, старому надзирателю, 
всю жизнь проведшему въ тюрьмѣ, ея правила при- 
знавшему какъ бы за законы природы — показалась и 
она и вся жизнь чѣмъ-то въ родѣ сумасшедшаго дома, 
причемъ онъ, надзиратель, и есть самый главный су- 
масшедшій. 

— Тьфу, ^'чтобь тебя! — отплюнулся онъ. — Чего зу- 
бы скалишь, тутъ тебѣ не кабакъ! 

— А я не хочу — га-га-га! — смѣялся Янсонъ. 

— Сатана! — сказалъ надзиратель, чувствуя потреб- 
ность перекреститься. 

Менѣе всего былъ похожъ на сагану этотъ чело- 
вѣчекъ съ маленькимъ дряблымъ личикомъ, но было 
в ь его гусиномъ гоготаньѣ что-то такое, что уничто- 
жало святость и крѣпость тюрьмы. Посмѣйся онъ еще 
немного — и воть развалятся гнилостно стѣны, и упа- 
дутъ размокшія рѣшетки, и надзиратель самъ выведеть 
арестантовь за ворота: пожалуйте, господа, гуляйте 
себѣ по городу — а, можетъ, кто и въ деревню хочетъ.^ 
Сатана! 

Но Янсонъ уже пересталь смѣяться и только щу- 
рился лукаво. 

— Ну то-то! — сказалъ надзиратель съ неопредѣлеи- 
ной угрозой и ушелъ, оглядываясь. 

Весь этотъ вечеръ Янсонъ былъ спокоенъ и даже 
веселъ. Онъ повторялъ про себя сказанную фразу: 
Аіеня не надо вѣшать, и она была такою убѣдитель- 



174 



?:^ 



НОЮ, мудрою, неопровержимой, что ни о чемъ не сто- 
ило безпокоиться. О своемъ преступленіи онъ давно 
забылъ и только иногда жалѣлъ, что не удалось из- 
насиловать хозяйку. А скоро забылъ и объ этомъ. 

Каждое утро Янсонъ спрашивалъ, когда его бу- 
дутъ вѣшать, и каждое утро надзиратель сердито 

отвѣчалъ: 

^ _ Успѣешь еще, сатана. Посиди! — и уходилъ по- 

скорѣе, пока не успѣлъ Янсонъ разсмѣяться. 

И отъ этихъ однообразно повторяющихся словъ, п 
огь того, что каждый день начинался, проходилъ и 
кончался, какъ самый обыкновенный день, Янсонъ 
безповоротно убѣдился, что никакой казни не будегь. 
Очень быстро сталъ забывать онъ о судѣ, и цѣлыми 
днями валялся на койкѣ, смутно и радостно грезя 
объ унылыхъ, снѣжныхъ поляхъ съ ихъ бугорками, 
о станціонномъ буфетѣ, о чемъ-то еще болѣе дале- 
комъ и свѣтломъ. Въ тюрьмѣ его хорошо кормили и 
какь-то очень быстро, за нѣсколько дней, онъ по- 
полнѣлъ и сталъ немного важничать. 

«Теперь она меня и такъ бы полюбила» — поду- 
малъ онъ какъ-то про хозяйку. — «Теперь я толстый, 
не хуже хозяина» 

И только выпить водки очень хотѣлось — выпиті» 
и быстро, быстро прокатиться на лошадкѣ. 

Когда террористовъ арестовали, вѣсть объ этомь 
дошла до тюрьмы; и, на обычный вопросъ Янсона, 
надзиратель вдругь неожиданно и дико отвѣтилъ: 

— Теперь скоро. 

Глядѣлъ на него спокойно и важно и говорилъ. 

— Теперь скоро. Думаю, такъ что черезънедѣльку: 
Янсонъ поблѣднѣлъ и, точно совсѣмъ засыпая, такъ 

мѵтеігь былъ взглядъ его стеклянныхъ глазъ, спросилъ: 

— Ты шутишь.»^ 

— То дождаться не могъ, а то шутишь. > насі, 
шутокъ не полагается. Это вы шутить любите, а у насъ 
шѵтокъ не полагается,— сказалъ надзиратель съ досто- 
ииствомъ и ѵшелъ. 



175 



* 



.*' 




ІІ( 






ІІІ 



і!;і 



Уже къ вечеру этого дня Янсонъ похудѣлъ. Его 
растянувшаяся, на время разгладившаяся кожавдругъ 
собралась въ множество маленькихъ морщинокъ, кое 
гдѣ даже обвисла, какъ будто. Глаза сдѣлались совсѣмъ 
сонными, и всѣ движенія стали такъ медленны и вялы, 
словно каждый поворотъ головы, движеніе пальцевъ, 
шагъ ногою былъ такимъ сложнымъ и громоздкимъ 
предпріятіемъ, которое раньше нужно очень долго 
обдумывать. Ночью онъ легъ на койку, но глазъ не за- 
крылъ и такъ, сонные, до утра они оставались открыты. 

— А га! — сказалъ надзиратель съ удовольствіемъ, 
увидѣвъ его на слѣдующій день. — Тутъ тебѣ, голуб- 
чикъ, не кабакъ. 

Съ чувствомъ пріятнаго удовлетворенія, какъ уче- 
ный, опытъ котораго еще разъ удался, онъ съ ногъ 
до головы, внимательно и подробно оглядѣлъ осу- 
жденнаго: теперь все пойдетъ, какъ слѣдуетъ. Сатана 
посрамленъ, возстановлена святость тюрьмы и казни — 
и снисходительно, даже жалѣя искренно, старикъ 
освѣдомился: 

— Видѣться съ кѣмъ будешь или нѣтъ.^ 

— Зачѣмъ видѣться.^ 

— Ну, проститься. Мать, напримѣрь, или братъ. 

— Меня не надо вѣшать, — тихо сказалъ Янсонъ и 
искоса поглядѣлъ на надзирателя.— Я не хочу. 

Надзиратель посмотрѣлъ~и молча махнуль рукой. 

Къ вечеру Янсонъ нѣсколько успокоился. День 
былъ такой обыкновенный, такъ обыкновенно свѣ- 
тило облачное, зимнее небо, такъ обыкновенно зву- 
чали въ корридорѣ шаги и чей-то дѣловой разговор ь, 
такъ обыкновенно и естественно и обычно пахли щи 
изъ кислой капусты, что онъ опять пересталъ вѣрить 
въ казнь. Но къ ночи стало страшно. Прежде Янсонъ 
ощущаль ночь просто, какъ темноту, какъ особенное 
темное время, когда нужно спать, но теперь онъ по- 
чувствовалъ ея таинственную и грозную сущность... 
Чтобы не вѣрить въ смерть, нужно видѣть и слышать 
вокругъ себя обыкновенное: шаги, голоса, свѣтъ, пш 



176 



■■* 



• іГ 



изъ киаюй капусты, а теперь все было необыкновенное, 
и эта тишина и этотъ мракъ и сами по себѣ были 
уже какъ будто смертью. 

И чѣмъ дальше тянулась ночь, тѣмъ все страшнѣс 
становилось. Съ наивностью дикаря или ребенка, счи- 
тающихъ возможнымъ все, Янсону хотѣлось крикнуть 
солнцу; свѣти! И онъ просилъ, онъ умолялъ, чтобы 
солнце свѣтило, но ночь неуклонно влекла надъ зем- 
лею свои черные часы и не было силы, которая могла 
бы остановить ея теченіе. И эта невозхможность, впер- 
вые такъ ясно представшая слабому мозгу Янсона, 
наполнила его ужасомъ: еще не смѣя почувствовать 
это ясно, онъ уже созналъ неизбѣжность близкой 
смерти и мертвѣющей ногою вступилъ на первую сту- 
пень эшафота. 

День опять успокоилъ его, и ночь опять напугала 
и такъ было до той ночи, когда онъ и созналъ и по- 
чувствовалъ, что смерть неизбѣжна и наступить че- 
резъ три дня, на разсвѣтѣ, когда будетъ вставать 
солнце. 

Онъ никогда не думалъ о томъ, что такое смерть, 
и образа для него смерть не имѣла, — но теперь онъ 
почувствовалъ ясно, увидѣлъ, ощутилъ, что она вошла 
въ камеру и ищетъ его, шаря руками. И, спасаясь, 
онъ началъ бѣгать по камерѣ. 

Но камера была такая маленькая, что, казалось, не 
острые, а тупые углы въ ней, и всѣ толкаютъ его на 
середину. И не за что спрятаться. И дверь заперта. 
И свѣтло. Нѣсколько разъ, молча, ударился тулови- 
щемъ о стѣны, разъ стукнулся о дверь — глухо и пусто. 
Наткнулся на что-то и упалъ лицомъ внизъ, и тутъ 
почувствовалъ, что она его хватаетъ. И лежа на жи- 
вотѣ, прилипая къ полу, прячась лицомъ въ его тем- 
ный, грязный асфальтъ, Янсонъ завопилъ отъ ужаса. 
Лежалъ и кри^алъ во весь голосъ, пока не пришли. 
И когда его уже подняли съ пола и посадили на 
койку, и вылили на голову холодной воды, Янсонъ все 
еще не рѣшался открыть крѣпко зажмуренныхъ глазъ 



п 



177 



чЛ' 






' і 



I» ■' 



\\ ' 



г- 'І'І5 



II 






П-, 



'Гі 



;*Е 



І*І'і| 



Пріоткроетъ одинъ, увидип> свѣтлый пустой уголъ 
или чей-то сапогъ въ пустотѣ, и опять начнетъ кричать. 

Но холодная вода начала дѣйствовать. Помогло и 
то, что дежурный надзиратель, все тотъ же старикъ, 
нѣсколько разъ лѣкарственно ударилъ Янсона по го- 
ловѣ. И это ощущеніе жизни дѣйствительно прогнало 
смерть, и Янсонъ открылъ глаза, и остальную часть 
ночи, съ помутившимися мозгами, крѣпко проспалъ. 
Лежалъ на спинѣ, съ открытымъ ртомъ, и громко, 
заливисто храпѣлъ; и между неплотно закрытыхъ 
вѣкъ бѣлѣлъ плоскій и мертвый глазъ безъ зрачка. 

А дальше все въ мірѣ, и день, и ночь, и шаги, и 
голоса, и щи изъ кислой капусты стали для него 
сплошнымъ ужасомъ, повергли его въ состояніе ди- 
каго, ни съ чѣмъ не сравнимаго, изумленія. Его сла- 
бая мысль не могла связать этихъ двухъ представленій, 
такъ чудовищно противорѣчащихъ одно другому: 
обычно свѣтлаго дня, запаха и вкуса капусты — и 
того, что черезь два дня, черезъ день онъ долженъ 
умереть. Онъ ничего не думалъ, онъ далхе не считалъ 
часовъ, а просто стоялъ въ нѣмомъ ужасѣ передъ 
этимъ противорѣчіемъ, разорвавшимъ его мозгъ на 
двѣ части; и сталъ онъ ровно блѣдный, ни бѣлѣе, 
ни краснѣе, и по виду казался спокойнымъ. Только 
ничего не ѣлъ и совсѣмъ пересталъ спать: или всю 
ночь, поджавъ пугливо подъ себя ноги, сидѣлъ на 
табуретѣ, или тихонько, крадучись и сонно озираясь, 
прогуливался по камерѣ. Ротъ у него все время быль 
полураскрыть, какъ бы отъ непрестаннаго величайшаго 
удивленія; и прежде чѣмъ взять въ руки какой-нибудь 
самый обыкновенный предметъ, онъ долго и тупо 
разсматривалъ его, и бралъ недовѣрчиво. 

И когда онъ сталъ такимъ, и надзиратели, и солдатъ, 
наблюдавшій за нимъ въ окошечко, перестали обращать 
на него вниманіе. Это было обычное для осужденныхъ 
состояніе, сходное, по мнѣнію надзирателя, никогда 
его не испытавшаго, съ тѣмъ, какое бываетъ у убивае- 
люй скотины, когда ее оглушать ударомъ обуха по лбу. 



173 



— Теперь онъ оглохъ, теперь онъ до самой смерти 
ничего не почувствуетъ,— говорилъ надзиратель вгля- 
дываясь въ него опытными глазами. — Иванъ, слы- 
шишь? А, Иванъ.?^ . ' 

— Меня не надо вѣшать— тускло отозвался Янсонъ, 

и снова нижняя челюсть его отвисла. 

-* А ты бы не убивалъ, тебя бы и не повѣсили,— 
наставительно сказалъ старшій надзиратель, еще моло- 
дой, но очень важный мужчина, въ орденахъ.— А то 
убить убилъ, а вѣшаться не хочешь. 

— Захотѣлъ человѣка на дармовщинку убить. Глупъ, 

глупъ, а хитеръ. 

— Я не хочу,— сказалъ Янсонъ. 

- — Что жъ. милый, не хоти, дѣло твое,— равнодушно 
сказалъ старшій.— Лучше бы, чѣмъ глупости говорить, 
имуществомъ распорядился — все что-нибудь да есть. 

— Ничего у него нѣту. Одна рубаха да порты. Да 
воть еще шапка мѣховая— франтъ! 

— Такъ прошло время до четверга. А въ четверть 
въ 12 часовъ ночи, въ камеру къ Янсону вошло много 
народу, и какой-то господинъ съ погонами сказалъ: 

— Ну-съ, собирайтесь. Надо ѣхать. 

Янсонъ, двигаясь все также медленно и вяло, на- 
дѣлъ на себя все, что у него было, и повязалъ гряз- 
но-красный шарфъ. Глядя, какъ онъ одѣвается, госпо- 
динъ въ погонахъ, курившій папиросу, сказалъ кому-го: 

А какой сегодня теплый день. Совсѣмъ весна. 

Глазки у Янсона слипались, онъ совсѣмъ засыпалъ 
и ворочался такъ медленно и туго, что надзиратель 
прикрикнулъ: 

— Ну, ну, живѣе. Заснулъ! 
Вдругъ Янсонъ остановился. 

— Я не хочу, — сказалъ онъ вяло. 

Его взяли подъ руки и повели, и онъ покорно за- 
шагалъ, поднимая плечи. На дворѣ его сразу обвѣяло 
весеннимъ влажнымъ воздухомъ и подъ носикомъ 
стало мокро; несмотря на ночь, отгепель стала еще 
сильнѣе и откуда-то звонко падали на камень частыя. 



12* 



179 






V ' 




ШФ 



ш 



! ' 



Ш1« 






^Зя^ 



іЭі 






Ц: 



■г' 

і; 

: 1 
Г- 
I ^ Р 

к* 



Р! 






веселыя каіілн. И въ ожиданіи, пока въ черную безъ 
фонарей карету влѣзали, стуча шашками и сгибаясь, 
жандармы, Янсонъ лѣниво водилъ пальцемъ подъ 
мокрымъ носомъ и поправлялъ плохо завязанный 
шарфъ. 



4- Мы, о р л о в с к і с. 

Тѣмъ же присутствіемъ военно-окружного суда^ 
которое судило Янсона, былъ приговоренъ къ смерт- 
ной казни черезъ повѣшеніе крестьяіпінъ орловской 
губерніи, елецкаго уѣзда, Михаилъ Голубецъ, по кличкѣ 
Мишка Цыганокъ, онъ же Татаринъ. Послѣднимъ 
преступленіемъ его, установленнымъ точно, было убій- 
ство трехъ человѣкъ и вооруясенное ограбленіе; а дальше 
уходило въ загадочную глубину его те^мное прошлое. 
Были смутные намеки на участіе его въ цѣломърядѣ 
другихъ грабежей и убійствъ, чувствовались позади 
его кровь и огонь, и темный пьяный разгулъ. Съ 
полной откровенностью, совершенно искренно, онъ 
называлъ себя разбойникомъ, и съ ироніей относился 
къ тѣмъ, которые по модному величали себя «экспро- 
пріаторами». О послѣднемъ преступленіи, гдѣ запира- 
тельство не вело ни къ чему, онъ разсказывалъ по- 
дробно и охотно, на вопросы же о прошломъ только 
скалиль зубы и посвистывалъ: 

— Ищи вѣтра въ полѣ! 

Когда же очень приставали съ разспросами, Цы- 
ганокъ принималъ серьезный и достойный видъ. 

— Мы всѣ, орловскіе, проломленныя головы, — го- 
ворил ь онъ степенно и разсудительно. — Орелъ да 
Кромы — первые воры. Карачевъ да Ливны — всѣмъ 
воралгь дивны. А Елець — такъ тотъ всѣмъ ворамь 
©іецъ. Что-жь тутъ толковать! 

Цыганкомъ его прозвали за внѣшность и воровскія 



180 



ухватки. Былъ онъ до странности черноволосъ, худо- 
щавъ, съ пятнами желтаго пригара на острыхъ татар- 
скихъ скулахъ; какъ-то по лошадиному выворачивалъ 
бѣлки глазъ и вѣчно куда-то торопился. Взглядъ у 
него былъ короткій, быстрый, но до жуткости прямой 
и полный любопытства, и вещь, на которую онъ ко- 
ротко взглянулъ, точно теряла что-то, отдавала ему 
часть себя и становрілась другою. Папиросу, на которую 
онъ взглянулъ, такъ же непріятно и трудно было 
взять, какъ будто она уже побывала въ чужомъ рт}\ 
Какой-то вѣчный неугомонъ сидѣлъ въ немъ, и то 
скручивалъ его, какъ жгутъ, то разбрасывалъ его широ- 
кимъ снопомъ извивающихся искръ. И воду онъ пилъ 
чуть ли не ведрами, какъ лошадь. 

На всѣ вопросы на судѣ онъ, вскакивая быстро, 
отвѣчалъ коротко, твердо и даже какъ будто съ удо- 
вольствіемъ: 

— Вѣрно! 

Иногда подчеркивалъ: 

— Вѣр-р-но! 

И совершенно неожиданно, когда рѣчь піла о дру- 
гомъ, вскочилъ и попроси лъ предсѣдателя: 

— Дозвольте засвистать! 

— Это зачѣмъ.^— удивился тотъ. 

— А какъ они показываютъ, что я даваль знакъ 
товарищамъ, то вотъ. Очень интересно. 

Слегка недоумѣвая, предсѣдатель согласился. Цы- 
ганокъ быстро вложилъ въ ротъ четыре пальца, по 
два огь каждой руки, свирѣпо выкатилъ глаза— и 
мертвый воздухъ судебнаго зала прорѣзалъ настоящій, 
дикій, разбойничій посвистъ, отъ котораго прядаютъ 
и садятся на заднія ноги оглушенныя лошади и блѣд- 
нѣетъ невольно человѣческое лицо. И смертельная 
тоска того, кого убиваютъ, и дикая радость убійцы,и 
грозное предостереженіе, и зовъ, и тьма осенней не- 
настной ночи, и одиночество — все было въ этомъ 
пронзительномъ, и не человѣческомъ, и не звѣриномъ, 
воплѣ. 



131 



I 






г 



и * 



••'■•.I 



11: 

11. 






Предсѣдатель что-то закричалъ, потомъ замахалъ 
на Цыганка рукою, и тотъ послушно смолкъ. И какъ 
артистъ, побѣдоносно исполнившій трудную, но всегда 
успѣшную арію, сѣлъ, вытеръ о халатъ мокрые пальцы,, 
и самодовольно оглядѣлъ присутствующихъ. 

— Вотъ разбойникъ!— сказалъ одинъ изъ судей, 
потирая ухо. Но другой, съ широкой русской бородою 
и татарскими, какъ у Цыганка, глазами, мечтательно 
поглядѣлъ куда-то поверхъ Цыганка, улыбнулся и 
возразилъ: 

— А, вѣдь, дѣйствительно интересно. 

И съ спокойнымъ сердцемъ, безъ жалости и безъ 
малѣйшаго угрызенія совѣсти, судьи вынесли Цыганку 
смертный приговоръ. 

— Вѣрно!— сказалъ Цыганокъ, когда приговоръ 
былъ прочитанъ.— Во чистомъ полѣ да перекладинка. 

Вѣрно! 

И, обратясь къ конвойному, молодецки бросидъ: 

— Ну, идемъ что ли, кислая шерсть. Да ружье 
крѣпче держи — отыму! 

Солдатъ сурово, съ опаскою, взглянулъ на него, 
переглянулся съ товарищемъ и пощупалъ замокъ у 
ружья. Другой сдѣлалъ такъ л<е. И всю дорогу до 
тюрьмы солдаты точно не шли, а летѣли по воздуху — 
такъ, поглощенные преступникомъ, не чувствовали они 
ни земли подъ ногами, ни времени, ни самихъ себя. 

До казни Мишкѣ Цыганку, какъ и Янсону, при- 
шлось провести въ тюрьмѣ семнадцать дней. И всѣ 
семнадцать дней пролетѣли для него такъ быстро, 
какъ одинъ — какъ одна неугасающая мысль о побѣгѣ, 
о волѣ и о жизни. Неугомонъ, владѣвшій Цыганкомъ 
и теперь сдавленный стѣнами и рѣшетками, и мерт- 
вымъ окномъ, въ которое ничего не видно, обратилъ 
всю свою ярость внутрь и жегъ мысль Цыганка, какъ 
разбросанный по доскамъ уголь. Точно въ пьяномъ 
угарѣ, роились, сшибались и путались яркіе, но неза- 
конченные образы, неслись мимо въ неудержимомъ 
ослѣпительномъ вихрѣ, и всѣ устремлялись къ одному — 



182 



КЪ побѣгу, къ волѣ, къ жизни. То, раздувая ноздри, 
какъ лошадь, Цыганокъ по цѣлымъ часамъ нюхалъ 
воздухъ-ему чудилось, что пахнетъ коноплями, и 
пожарнымъ дымкомъ, безцвѣтной и ѣдкою гарью; то 
волчкомъ крутился по камерѣ, быстро ощупывая стѣны, 
постукивая пальцемъ, примѣряясь, точа взглядомъ по- 
толокъ, перепиливая рѣшетки. Своею неугомонностью 
онъ измучилъ солдата, наблюдавшаго за нимъ въ гла- 
зокъ и уже нѣсколько разъ, въ отчаянш, солдатъ 
грозилъ стрѣлять; Цыганокъ грубо и насмѣшливо 
возражалъ и только потому дѣло кончалось мирно, 
что препирательство скоро переходило въ простую, 
мужицкую, неоскорбительную брань, при которой 
стрѣльба казалась нелѣпой и невозможной. 

Ночи свои Цыганокъ спалъ крѣпко, почти не 
шевелясь, въ неизмѣнной, но живой неподвижности, 
какъ бездѣйствующая временно пружина. Но веко- 
чивъ— тотчасъ прішимался вертѣться, соображать, 
ощупывать. Руки у него постоянно были сухія и го- 
рячія но сердце иногда вдругъ холодѣло: точно въ 
грудь' клали кусокъ нетающаго льду, отъ котораго по 
всему тѣлу разбѣгалась мелкая сухая дрожь. И безъ 
того темный, въ эти минуты Цыганокъ чернѣлъ, при- 
нималъ отгЬнокъ синеватаго чугуна. И странная при- 
вычка у него появилась: точно объѣвшись чего-то 
чрезмѣрно и невыносимо сладкаго, онъ постоянно 
облизывалъ губы, чмокалъ и съ шипѣшемъ, сквозь 
зубы сплевывалъ на полъ набѣгающую слюну. И не 
договаривалъ словъ: такъ быстро бѣжали мысли, что 
языкъ не успѣвалъ догнать ихъ. 

Однажды днемъ, въ сопровожденіи конвойнаго, 
къ нему вошелъ старшій надзиратель. Покосился на 
заплеванный полъ и угрюмо сказалъ: 

— Ишь, запакостилъ! 
Цыганокъ быстро возразилъ: 

— Ты вотъ, жирная морда, всю землю запакостилъ, 
а я тебѣ ничего. Зачѣмъ прилѣзъ? 

Все также угрюмо надзиратель преддожилъ ему 



183 



.■*Н' 



. Г! 






•, ( 




I, 
ІІ ' 






г' 






■1 •' 



стать палачсмъ. Цыганокъ оскалилъ зубы и зако- 
хота.)іъ. 

— Ай не находится? Ловко! Вотъ и повѣсь по- 
ди, ха-ха! И шея есть, и веревка есть, а вѣшать-тѳ 
некому. Ей-Богу, ловко! 

Живъ останешься за то. 

— Ну еще бы: не мертвый же я тебѣ вѣшать буду. 
Сказалъ, дуракъ! 

— Такъ какъ же? Тебѣ-то все равно: такъ или этакъ. 

— А какъ у васъ вѣшаютъ? Небойсь, втихомолку 
душатъ! 

— Нѣтъ, съ музыкой, — огрызнулся надзиратель. 

— Ну и дуракъ. Конечно, надо съ музыкой. Вотъ 
такъ — и онъ запѣлъ что-то залихватское. 

— Совсѣмъ ты, милый, порѣшился, — сказалъ над- 
зиратель. — Ну такъ какъ же, говори толкомъ. 

Цыганокъ оскалился: 

— Какой скорый! Еще разокъ прійди, тогда скажу. 
И въ хаосъ яркихъ, но незаконченныхъ образовъ, 

угнетавшихъ Цыганка своею стремительностью, во- 
рвался новый: какъ хорошо быть палачемъ въ красной 
рубахѣ. Онъ живо представлялъ себѣ площадь, залитую 
народомъ, высокій помостъ, и какъ онъ, Цыганокъ, 
въ красной рубахѣ разгуливаетъ по немъ съ топори- 
комъ. Солнце освѣщаетъ головы, весело поблески- 
ваетъ на топорикѣ, и такъ все весело и богато, что 
даже тотъ, кому сейчасъ рубить голову, тоже улы- 
бается. А за народомъ видны телѣги и морды лоша- 
дей — то мужики наѣхали изъ деревни; а дальше 
видно поле. 

— Ц-ахъ! — чмокалъ Цыганокъ, облизываясь, и 
сплевывалъ набѣгавшую слюну. И вдругъ точно мѣ- 
ховую шапку нахлобучили ему до самаго рта: стано- 
вилось темно и душно, и кускохмъ нетающаго льда 
дѣлалось сердце, посылая мелкую сухую дрожь. 

Еще раза два заходилъ надзиратель, и, оскаливъ 
зубы, Цыганокъ говорилъ: 

— Какой скорый. Еще разокъ зайди. 



184 



И наконецъ, мелькомъ, въ форточку, надзиратель 
крикнулъ: 

— Проворонилъсвоесчастье,ворона. Другогонашли. 

— Ну и чортъ съ тобой, вѣшай самъ! — огрыз- 
нулся Цыганокъ. И пересталъ мечтать о палачествѣ. 

Но подъ конецъ, чѣмъ ближе къ казни, стреми- 
тельность разорванныхъ образовъ становилась невы- 
носимою. Цыганку уже хотѣлось остановиться, раска- 
рячить ноги и остановиться — но крутящійся потокъ 
уносилъ его и ухватиться не за что было: все плыло 
кругомъ. И уже сталъ безпокойнымъ сонъ: появились 
новыя, выпуклыя, тяжелыя, какъ деревянныя раскра- 
шенныя чурки, сновидѣнія, еще болѣе стремительныя, 
чѣмъ мысли. Уже не потокъ это былъ, а безконечное 
паденіе съ безконечной горы, кружащійся полетъ 
черезъ весь видимо-красочный міръ. На волѣ Цыга- 
нокъ носилъ одни довольно франтовскіе усы, а въ 
тюрьмѣ у него отросла короткая, черная, колючая 
борода, и это дѣлало его страшнымъ и сумасшедшимъ 
по виду. Временами Цыганокъ дѣйствительно забы- 
вался и совершенно безсмысленно кружился по камерѣ, 
но все еще ощупывалъ шершавыя, шт^^катуренныя 
стѣны. И воду пилъ, какъ лошадь. 

Какъ-то къ вечеру, когда зажгли огонь, Цыганокъ 
всталъ на четвереньки посреди камеры и завылъ дро- 
жащимъ волчьимъ воемъ. Былъ онъ какъ-то особенно 
серьезенъ при этомъ и вылъ такъ, будто дѣлалъ 
важное и необходимое дѣло. Набиралъ полную грудь 
воздуху и медленно' выпускалъ его въ продолжитель- 
номъ, дрожащемъ ^воѣ; и внимательно, зажмуривъ 
глаза, прислушивался, какъ выходить. И самая дрожь 
въ голосѣ казалась нѣсколько умышленною; и не 
кричалъ онъ безтолково, а выводилъ тщательно каждую 
ноту въ этомъ звѣриномъ воплѣ, полномъ несказан- 
наго ужаса и скорби. 

Потомъ сразу оборвалъ вой и нѣсколько минуіт», 
не поднимаясь съ четверенекъ, молчалъ. Вдругъ ти- 
хонько, въ землю, забормоталъ: 



185 






і;№ 




I ' 



!імі 



») 



!?■• 



I 

г 



— Голубчики, миленькіе... Голубчики, миленькіе, 
пожалѣйте... Голубчики!.. Миленькіе!.. 

И тоже какъ будто прислушивался, какъ выходить. 
Скажетъ слово и прислушается. 

Потомъ вскочилъ — и цѣлый часъ, не переводя 
духу, ругался по матерщиііѣ. 

— У такіе, сякіе, туда-то-та-та! — оралъ онъ, вы- 
ворачивая налившіеся кровью глаза. — Вѣшать, такъ 
вѣшать, а не то... У такіе, сякіе... 

И бѣлый, какъ мѣлъ, солдатъ, плача отъ тоски, 
отъ ужаса, тыкалъ въ дверь дуломъ ружья и безпо- 
мощно кричалъ: 
— ЗастрѣіюІ Ей-Бэгу, застрѣлю! Слышишь! 

Но стрѣлять не смѣлъ: въ приговоренныхъ къ 
казни, если не было настоящаго бунта, никогда не 
стрѣляли. А Цыганокъ скрипѣлъ зубами, бранился и 
плевалъ — его человѣческій мозгъ, поставленный на 
чудовищно острую грань между жизнью и смертью, 
распадался на части, какъ комокъ сухой и вывѣтрив- 
шейся глины. 

Когда явились ночью въ камеру, чтобы везти Цы- 
ганка на казнь, онъ засуетился и какъ будто ожилъ. 
Во рту стало еще слаще, и слюна набиралась неудер- 
жимо, но щеки немного порозовѣли и въ глазахъ 
заискрилось прежнее, немного дикое лукавство. Одѣ- 
ваясь, онъ спросилъ чиновника: 

— Кто будетъ вѣшать-то.?^ Новый.?^ Поди, еще руку 
не набилъ. 

— Объ этомъ вамъ нечего безпокоиться — сухо 
отвѣтилъ чиновникъ. 

— Какъ же не безпокоиться, ваше благородіе, 
вѣшать-то будутъ меня, а не васъ. Вы хоть мыла-то 
казеннаго на удавочку не пожалѣйте. 

— Хорошо, хорошо, прошу васъ замолчать. 

— А то онъ у васъ тутъ все мыло поѣлъ, — указалъ 
Цыганокъ на надзирателя, — ишь, какъ рожа-то лоснится. 

— Молчать! 

— Ужъ не пожалѣйте! 



186 



Цыганокъ захохоталъ, но во рту становилось все 
слаще и вдругъ какъ-то странно начали нѣмѣть ноги. 
Все же, выйдя на дворъ, онъ сумѣлъ крикнуть: 

— Карету графа Бенгальскаго! 



5- Поцѣлуй и молчи. 

Приговоръ относительно пяти террористовъ быль 
объявленъ въ окончательной формѣ и въ тотъ же день 
конфирмованъ. Осужденнымъ не сказали, когда бу- 
детъ казнь, но по тому, какъ это дѣлалось обычно 
они знали, что ихъ повѣсятъ въ эту же ночь или, 
самое позднее, въ слѣдующую. И когда имъ предло- 
жили видѣться на слѣдующій день, т.-е. въ четвергъ, 
съ родными, они поняли, что казнь будетъ въ пятницу 

на разсвѣтѣ. 

У Тани Ковал ьчукъ близкихъ родныхъ не было, 
а тѣ, что и были, находились гдѣ-то въ глуши, въ 
Малороссіи и едва ли даже знали о судѣ и предсто- 
ящей казни; у Муси и Вернера, какъ неизвѣстныхъ, 
родныхъ совсѣмъ не предполагалось, и только дво- 
имъ, Сергѣю Головину и Василію Каширину, пред- 
стояло свиданіе съ родителями. И оба они съ ужа- 
сомъ и тоскою думали объ этомъ свиданіи, но не рѣ- 
шились отказать старикамъ въ послѣднемъ разговорѣ. 

въ послѣднемъ поцѣлуѣ. , 

Особенно мучился предстоящимъ свиданіемъ Сергѣй 

Головинъ. Онъ очень любилъ отца своего и мать, 
еще совсѣмъ недавно видѣлся съ ними и теперь былъ 
въ ужасѣ,— что это будетъ дакое. Самая казнь, во 
всей ея чудовищной необычности, въ поражающемъ 
мозгъ безуміи ея— представлялась воображенію легче 
и казалась не такою страшною, какъ эти нѣсколько 
минуть, короткихъ и непонятныхъ, стоящихъ какъ 



187 



1 і 



•і Г 



\і /. 



и 



^*'\ 




\г 



\ * 









бы внѣ времени, какъ бы внѣ самой жизни. Какъ 
смотрѣть — что думать — что говорить — отказывался 
понять его человѣческій мозгъ. Самое простое и обыч- 
ное: взять за руку, поцѣловать, сказать: «здравствуй, 
отецъ», — казалось непостижимо ужаснымъ въ своей 
чудовищной, нечеловѣческой, безумной лживости. 

Послѣ приговора осужденныхъ не посадили вмѣ- 
стѣ, какъ предполагала Ковальчукъ, а оставили каж- 
даго въ своей одиночкѣ; и все утро, до одиннадцати 
часовъ, когда пришли родители, Сергѣй Головинъ 
шагалъ бѣшено по камерѣ, щипалъ бородку, мор- 
щился жалко и что-то ворчалъ. Иногда на всемь 
ходу останавливался, набиралъ полную грудь воздуху 
и отдувался, какъ человѣкъ, который слишкомъ долго 
пробылъ подъ водою. Но такъ онъ былъ здоровъ, 
такъ крѣпко сидѣла въ немъ молодая жизнь, чте 
даже въ эти минуты жесточайшихъ страданій кровь 
играла подъ кожей и окрашивала щеки, и свѣтло и 
наивно голубѣли глаза. 

Произошло все, однако, гораздо лучше, чѣмъ ожи- 
дал ъ Сергѣй. 

Первымъ вошелъ въ комнату, гдѣ происходило 
свиданіе, отецъ Сергѣя, полковникъ въ отставкѣ, 
Николай Сергѣевичъ Головинъ. Былъ онъ весь ровно 
бѣлый, лицо, борода, волосы и руки, какъ будто снѣж- 
ную статую обрядили въ человѣческое платье; и все 
тоть же былъ сюртучекъ, старенькій, но [хорошо вы- 
чищенный, пахнущій бензиномъ [съ новенькими по- 
перечными погонами; и вошелъ онъ твердо, парадно, 
крѣпкими, [отчетливыми шагами. Протянулъ бѣлую 
сухую руку и громко сказалъ: 

— Здравствуй, Сергѣй! 

За нимъ мелко шагала мать и странно улыбалась. 
Но тоже пожала руку и громко повторила: 

— Здравствуй, Сереженька! 

Поцѣловала въ губы — и молча сѣла. Не бросилась, 
не заплакала, не закричала, не сдѣлала чего то ужас- 
наго, чего ожидалъ Сергѣй, — а поцѣловала и, молча. 



133 



сѣла. И даже расправила дрожащими руками черное 
шелковое платье. 

Сергѣй не зналъ, что всю предыдущую ночь, за- 
творившись въ своемъ кабинетикѣ, полковникъ съ 
напряженіемъ всѣхъ своихъ силъ обдумывалъ этогь 
ритуалъ. Не отягчить, а облегчить должны мы послѣд- 
нюю минуту нашему сыну, — твердо рѣшилъ полков- 
никъ и тщательно взвѣшивалъ каждую возможную 
фразу завтрашняго разговора, каждое движеніе. Но 
иногда запутывался, терялъ и то, что успѣлъ .приго- 
товить, и горько плакалъ въ углу клеенчатаго дивана. 
А утромъ объяснилъ женѣ, какъ нужно держать себя 
на свиданіи. 

— Главное, поцѣлуй — и молчи! — училъ онъ. — 
Потомъ можешь и говорить, нѣсколько спустя, а 
когда поцѣлуешь, то молчи. Не говори сразу послѣ 
поцѣлуя, понимаешь.^ а то скажешь не то, что слѣ- 
дуетъ. 

— Понимаю, Николай Сергѣевичъ, — отвѣчала мать 
плача. 

— И не плачь. Избавь тебя Господи плакать! Да 
ты его убьешь, если плакать будешь, старуха! 

— А зачѣмъ же ты самъ плачешь.? 

— Съ вами заплачешь! Не должна плакать, 
слышишь.? 

— Хорошо, Николай Сергѣевичъ. 

На извозчикѣ онъ хотѣлъ еще разъ повторить на- 
ставленіе, но позабылъ. И такъ и ѣхали они молча, 
согн^тзшись, оба сѣдые и старые, и думали, а городъ 
весело шумѣл ъ: была масляная недѣля, и на улидахъ 
было шумно и людно. 

Сѣли. Полковникъ сталъвъ приготовленной позѣ, 
заложивь правую руку за бортъ сюртука. Сергѣй по- 
сидѣлъ одно мгновеніе, встрѣтилъ близко морщини- 
стое лицо матери и вскочилъ. 

— Посиди, Сереженька, — попросила мать. 

— Сядь, Сергѣй, — подтвердилъ отецъ. 
Помолчали. Мать странно улыбалась. 



Ь"^ 



189 






( 






: ? 






П^; 



Ь, ;Г І 



— Какъ мы хлопотали за тебя, Сереженька. Отецъ... 

— Напрасно это, мамочка... 
Полковникъ твердо сказалъ: 

— Мы должны были сдѣлать это, Сергѣй, чтобы 
ты не думалъ что родители оставили тебя. 

Опять помолчали. Было страшно произнести слово, 
какъ будто каждое слово въ языкѣ потеряло свое 
значеніе и значило только одно: смерть. Сергѣй по- 
смотрѣлъ на чистенькій, пахучій бензиномъ, сюрту- 
чекъ отца и подумалъ: теперь денщика нѣтъ, значить, 
онъ самъ его чистилъ. Какъ же это я ратіьше не за- 
мѣчалъ, когда онъ чистить сюртукъ.?^ Утромъ, должно 
быть. И вдругъ спросилъ: 

— А какъ сестра.?^ Здорова? 

— Ниночка ничего не знаетъ,— поспѣшно отвѣ- 

тила мать. 

Но полковникъ строго остановилъ ее: 

— Зачѣмъ лгать.?^ Дѣвочка прочла въ газетахъ. 
Пусть Сергѣй знаетъ, что всѣ... близкіе его... въ это 
время... думали и... 

Дальше онъ не сумѣлъ продолжать и остановился. 
Вдругъ лицо матери, какъ-то сразу, смялось, расплылось, 
заколыхалось, стало мокрымъ и дикимъ. Выцвѣтшіе 
глаза безумно таращились, дыханіе дѣлалось все чаще 
н короче и громче. 

— Се... Сер... Се... Се... —повторяла она, не сдви- 
гая губъ. Се... 

— Мамочка! 

Полковникъ шагнулъ впередъ и весь трясясь, каж- 
дой складкой своего сюртука, каждою морщинкою 
лица, не понимая, какъ самъ онъ ужасенъ въ своей 
мертвенной бѣлизнѣ, въ своей вымученной отчаянной 
твердости, заговорилъ женѣ: ' 

— Молчи! Не мучь его! Не мучь! Не мучь! Ему 
умирать! Не мучь! 

Испуганная, она уже молчала, а онъ все еще сдер- 
жанно трясъ передъ грудью сжатыми кулаками и 
твердилъ: 



190 



— Не мучь! 

Потомъ отошелъ назадъ, заложилъ за бортъ сюр- 
тука дрожащую руку и громко, съ выраженіемъ уси- 
леннаго спокойствія, спросилъ бѣлыми губами: 

— Когда.^ 

— Завтра, утромъ — такими же бѣлыми губами от- 
вѣтилъ Сергѣй. 

Мать смотрѣла внизъ, жевала губами и какъ будто 
ничего не слышала. И, продолжая жевать, точно вы- 
ронила простыя» и странныя слова: 

— Ниночка велѣла поцѣловать тебя, Сереженька. 

— Поцѣлуй ее отъ меня, — сказалъ Сергѣй. 

— Хорошо. Еще Хвостовы тебѣ кланяются. 

— Какіе Хвостовы.^ Ахъ, да! 
Полковникъ перебилъ: 

Ну, надо итти. Поднимайся, мать, надо. 
Вдвоемъ они подняли ослабѣвшую мать. 

— Простись! — приказалъ полковникъ. — Перекрести. 
Она сдѣлала все, что ей говорили. Но крестя и цѣ- 

луя сына короткимъ поцѣлуемъ, она качала головою и 
твердила безсмысленно: 

— Нѣтъ, это не такъ. Нѣтъ, не такъ. Нѣтъ, нѣтъ. 
Какъ же я потомъ.^ Какъ же я скажу .^ Нѣтъ, не такъ. 

— Прощай, Сергѣй! — сказалъ отецъ. Они пожали 
руки и крѣпко, но коротко поцѣловались. 

— Ты... — началъ Сергѣй. 

— Ну.^ — отрывисто спросилъ отецъ. 

— Нѣтъ, не такъ. Нѣтъ, нѣтъ. Какъ же я скажу .^ — 
твердила мать, покачивая головою. Она уже опять 
успѣла сѣсть и вся покачивалась. 

. — Ты... — опять началъ Сергѣй. Вдругъ лицо его 
жалко, по ребячьи сморщилось и глаза сразу залило 
слезами. Сквозь ихъ искрящуюся грань онъ близко 
увидѣлъ бѣлое лицо отца съ такими же глазами. 

— Ты, отецъ, благородный человѣкъ. 

— Что ты! Что ты! — испугался полковникъ. И 
вдругъ, точно сломавшись, упалъ головою на плечо 
къ сыну. Былъ онъ когда-то выше Сергѣя, а теперь 



)^^ 






!*1 
■Г' 



Й 



5.' 



.к 



191 



к ' 



■ -. і 



1 









&ли:і 



^.*і;і* 






1\ "-г 



Иі 



г. 



■.^ГК 



41 



1.. 

С. Им 



І 



чи-ѵ 1 



Г^ 



сталъ низенькимъ, и пушистая, сухая голова бѣлень- 
кимъ комочкомъ лежала на плечѣ сына. И оба молча 
жадно цѣловали: Сергѣй пушистые бѣлые волосы, а 
онъ арестантскій халатъ. * 

— А я? — вдругъ сказалъ громкій голосъ. 
Оглянулись: мать стояла и, закинувъ голову, смо- 

трѣла съ гнѣвомъ, почти съ ненавистью. 

— Что ты, мать.?^— крикнулъ полковникъ. 

— А я.?^— говорила она, качая головою, съ безум- 
ной выразительностью.— Вы цѣлуетесь, а я.^ Мужчины, 
да.і^ А я? А я? 

— Мамочка!— бросился къ ней Сергѣй. 

Тутъ было то, о чемъ нельзя и не надо разсказываті^. 
Послѣдними словами полковника были: 

— Благословляю тебя на смерть, Сережа. Умри 
храбро, какъ офицеръ. . 

И они ушли. %Какъ-то ушли. Были, стояли, гово- 
рили—и вдругъ ушли. Вотъ здѣсь сидѣла мать, вотъ ^ 
здѣсь стоялъ отецъ — и вдругъ, какъ-то, ушли. Вер- 
нувшись въ камеру, Сергѣй легъ на койку, лицомъ 
къ стѣнѣ, чтобы укрыться отъ солдатъ, и долго пла- 
калъ. Потомь усталъ отъ слезъ и крѣпко уснулъ. 



и і 



Къ Василію Каширину пришла только мать — 
отецъ, богатый торговецъ, не пожелалъ прійти. Ва- 
силій встрѣтилъ старуху, шагая по комнатѣ и дрожа 
огь холода, хотя было тепло и даже жарко. И раз- 
говоръ былъ короткій, тяжелый. 

— Не стоило вамъ, мамаша, приходить. Только 
себя и меня измучаете. 

— Зачѣмъ ты это, Вася! Зачѣмъ ты это сдѣлалъ! 
Господи! — Старуха заплакала, утираясь кончиками чер- 
наго шерстяного платка. И съ привычкою, которая 
была у него и его братьевъ, кричать на мать, которая 
ничего не понимаетъ, онъ остановился и, дрожа отъ 
холода, сердито заговорил ъ: 



192 



— Ну вогь! Такъ я и зналъ! Вѣдь вы же ничего 
не понимаете, мамаша! Ничего! 

— Ну, ну, хорошо. Что тебѣ— холодно.^ 

— Холодно... — отрѣзалъ Василій и опять зашагалъ, 
искоса, сердито глядя на мать. 

— Можетъ, простудился? 

— Ахъ, мамаша, какая тутъ просіуда, когда... 

И безнадежно махнулъ рукою. Старуха хотѣл а ска- 
зать: «а нашъ-то, съ понедѣльника велѣлъ блины ста- 
вить», но испугалась и заголосила: 

— Говорила я ему: вѣдь сынъ вѣдь, пойди, дай 
отпущеніе. Нѣтъ, уперся, старый козелъ... 

— Ну его къ чорту. Какой онъ мнѣ отецъ! Какъ 
быль всю жизнь мерзавцемъ, такъ и остался. 

— Васенька, это ,про отца-то!— старуха вся уко- 
ризненно вытянулась. 

— Про отца. 

— Про родного отца! 

— Какой онъ мнѣ родной отецъ. 

Было дико и нелѣпо. Впереди стояла смерть, а 
тутъ выростало что-то маленькое, пустое, ненужное ц 
слова трещали, какъ пустая скорлупа орѣховъ подъ 
ногою. И почти плача — отъ тоски, отъ того вѣчнаго 
непопиманія, которое стѣиою всю жизнь стояло между 
пим'ь и близкими, и теперь, въ послѣдній предсмерт- 
ный часъ, дико таращило свои .маленькіе глупые 
глаза — Василій закричалъ: 

— Да поймите же вы, что меня вѣшать будутъ! 
Вѣшать! Понимаете или нѣтъ.? Вѣшать! 

— Л ты бы не трогалъ людей, тебя бы... — кри- 
чала старуха. 

— Господи! Да что же это! Вѣдь этого даже у 
:шѣрей не бываетъ. Сынъ я вамъ или нѣтъ.^ 

Онъ заплакалъ и сѣлъ въ уголъ. Заплакала и ста- 
руха въ своемъ углу. Безсильные хоть на лігновеніе 
слиться въ чувствѣ любви и противопоставить его ужасу 
ірядущей смерти, плакали они холодными не согрѣва- 
юппіми сердца слезами одиночества. Мать сказала: 



I 



■•*■ 1 

"л» 

I 



\ 



Ѵ«1 



л- 



13 



193 



С; 

V». і 



'.-I 



Іі '^ 



1 

■ 

1 ■ 




« '" I 




і 
1 

'■ 




1 

г ■• 
і 

1 

' , .- 

1 - • ' 

г. < 




1 


і 



:Г 



ІІ 



. 



1-і 



— Ты вотъ говоришь, мать я тебѣ или нѣтъ, 
упрекаешь. А я за эти дни совсѣмъ посѣдѣла, стару- 
хой стала. А ты говоришь, упрекаешь. 

— Ну хорошо, хорошо, мамаша. Простите. Итти 
вамъ надо. Братьевъ тамъ поцѣлуйте. 

— Развѣ я не мать.^ Развѣ мнѣ не жаипю.^ 
Наконецъ ушла. Плакала горько, утираясь кончи- 
ками платка, не видѣла дороги. И чѣмъ дальше отходила 
отъ тюрьмы, тѣмъ горючѣе лились слезы. Пошла назадъ 
къ тюрьмѣ, потомъ заблудилась дико въ городѣ, гдѣ 
родилась, выросла, состарилась. Забрела въ какой-то 
пустынный садикъ съ нѣсколькими старыми, обломан- 
ными деревьями, и сѣла на мокрой оттаявшей лавочкѣ, 
И вдругъ поняла: его завтра будутъ вѣшать. *- 

Старуха вскочила, хотѣла бѣжать, но вдругъ крѣпко 
закружилась голова, и она упала. Ледяная дорожка 
обмокла, была скользкая, и старуха никакъ не могла 
подняться: вертѣлась, приподнималась на локтяхъ и 
колѣнахъ, и снова валилась на бокъ. Черный платокъ 
сползъ съ головы, открывъ на затылкѣ лысину среди 
грязно-сѣдыхъ волосъ; и почему-то чудилось ей, что 
она пируетъ на свадьбѣ: женятъ сына и она выпила 
вина и захмелѣла сильно. 

— Не могу. Ей же Богу, не могу!— отказывалась 
она, мотая головою, и ползала по ледяному мокрому 
насту, а ей все лили вино, все лили. 

И уже больно становилось сердцу отъ пьянаго 
смѣха, отъ угощеній, отъ дикаго пляса,— а ей все лили 
вино. Все лили. 



6. Часы бѣгутъ. 

Въ крѣпости, гдѣ сидѣли осужденные террористы, 
находилась колокольня съ старинными часами. Каждый 
часъ, каждые полчаса, каждую четверть часы вызва- 



194 



пивали что-то тягучее, что-то печальное, медленно 
тающее въ высотѣ, какъ отдаленный и жалобный 
кликъ перелетныхъ птицъ. Днемъ эта странная и пе- 
чальная музыка терялась въ шумѣ города, большой п 
людной улицы, проходившей возлѣ крѣпости. Гудѣли 
трамваи, чокали копыта лошадей, далеко впередь 
кричали покачивающіеся автомобили; на масленицу 
изъ окрестностей города понаѣхали особенные масле- 
ішчные извозчики-крестьяне, и бубенцы на шеѣ ихъ 
малорослыхъ лошаденокъ наполняли воздухъ жужжа- 
ніемъ. И говоръ стоялъ: немного пьяный, веселый, 
масленичный говоръ; и такъ шла къ разноголосицѣ 
молодая весенняя оттепель, мутныя лужи на панели, 
вдругъ почернѣвшія деревья сквера. Съ моря, широ- 
кими, влажными порывами дулъ теплый вѣтеръ: каза- 
лось, глазами можно было видѣть, какъ въ дружномь 
полетѣ уносятся въ безбрежную свободную даль кро- 
хотныя, свѣжія частички воздуха и смѣются, летя. 

Ночью улица затихала въ одинокомъ свѣтѣ боль- 
шихъ электрическихъ солнцъ. И тогда огромная крѣ- 
иость, въ плоскихъ стѣнахъ которой не было ни одного 
огонька, уходила въ мракъ и тишину, чертою молчанія, 
неподвижности и тьмы отдѣляла себя отъ вѣчно жи- 
вого, движущагося города. И тогда слышень стано- 
вился бой часовъ; чуждая землѣ, медленно и печально 
рождалась и гасла въ высотѣ странная мелодія. Снова 
рождалась, обманывая ухо, звенѣла жалобно и тихо— 
обрывалась — снова звенѣла. Какъ большія, про- 
зрачныя, стеклянныя капли, съ невѣдомой высоты, 
падали въ металлическую, тихо звенящую чашу часы 
и минуты. Или перелетныя птицы летѣли. 

Въ камеры, гдѣ сидѣли по одному осужденные, и 
днемъ, и ночью приносился только одинъ этотъ звонъ. 
Сквозь крышу, сквозь толщу каменныхъ стѣнъ про- 
никалъ онъ, колебля тишину, — уходилъ незамѣтно, 
чтобы снова, также незамѣтно, прійти. Иногда о немъ 
забывали и не слышали его; иногда съ отчаяніемъ 
ждали его, живя отъ звона и до звона, уженедовѣряя 



1Э» 



195 



І. 



•'Г 



г 



г 



'гі; 



I 



'^■і?' 



^;^ 



1 ' I •* 



я; 



И,,, 






й: 



ишинѣ. Только для важныхъ преступниковъ была 
предназначена тюрьма, особенныя были въ ней пра- 
вила, суровыя, твердыя и жесткія, какъ уголъ крѣпост- 
ной стѣны; и если въ жестокости есть благородство, 
то была благородна глухая, мертвая, торжественно 
нѣмая тишина, ловящая шорохи и легкое дыханіе. 

И въ этой торжественной тишинѣ, колеблемой пе- 
чальнымъ звономъ убѣгающихъ минутъ, отдѣленные 
огь всего живого, пять человѣкъ, двѣ женщины и 
трое мущинъ, ожидали наступленія ночи, разсвѣта и 
казни, и каждый, по своему, готовились къ ней. 



7- Смерти нѣтъ. 

Какъ во всю жизнь свою Таня Ковальчукъ ду- 
мала только о другихъ, и никогда о себѣ, такъ и теперь 
только за другихъ мучалась она и тосковала сильно. 
Смерть она представляла себѣ постольку, поскольку 
предстоитъ она, какъ нѣчто мучительное, для Сережи 
Головина, для Муси, для другихъ — ея же самой она 
какъ бы не касалась совсѣмъ. 

И вознаграждая себя за вынужденную твердость 
на судѣ, она цѣлыми часами плакала — какъ умѣютъ 
плакать старыя женщины, зиавшія много горя, или 
молодые, но очень жалостливые, очень добрые люди. 
И предположеніе о томъ, что у Сережи можетъ не 
оказаться табаку, а Вернеръ можетъ быть лишент» 
своего привычнаго крѣпкаго чаю, и это еще вдобавокь 
къ тому, что они должны умереть — мучило ее, пожалуй, 
не меньше, чѣмъ самая мысль о казни. Казнь, это чт#- 
то неизбѣжное, и даже постороннее, о чемъ и думать 
не стоитъ, а если у человѣка въ тюрьмѣ, да еніе пе- 
редъ казнью, нѣгь табаку, это совсѣмъ невыносимо. 
Вспоминала, перебирала милыя подробности совмѣст- 



196 



наго житья и замирала отъ страха, воображая встрѣ- 
чу Сергѣя съ родителями. 

И особенною жалостью жалѣла она Мусю. Уже 
давно ей казалось, что Муся любить Вернера, и хотя 
это была совершенная неправда, все же мечтала для 
нихъ обоихъ о чемъ-то хорошемъ и свѣтломъ. На 
свободѣ Муся носила серебрянное колечко, на кото- 
ромъ былъ изображенъ черепъ, кость и терновый 
вѣнецъ вокругъ нихъ; и часто, съ болью, смотрѣла 
Таня Ковальчукъ на это кольцо, какъ на символъ 
обреченности, и то шутя, то серьезно упрашивала 
Мусю снять его. 

— Подари его мнѣ,— упрашивала она. 

— Нѣтъ, Танечка, не подарю. А у тебя скоро на 
пальцѣ другое кольцо будетъ. 

Почему-то, въ свою очередь, о ней ду^мали, что 
она непремѣнно и въ скоромъ времени должна выйти 
замужъ, и это обижало ее,— никакого* мужа она не 
хотѣла. И вспоминая эти полушутливые разговоры 
свои съ Мусей, и то, что Муся теперь дѣйствительно 
обречена, она задыхалась отъ слезъ, отъ материнской 
жалости. И всякій разъ, какъ били часы, поднимала 
заплаканное лицо и прислушивалась— какъ тамъ, въ 
тѣхъ камерахъ, принимаютъ этотъ тягучій, настойчи- 
вый зовъ смерти. 

А Муся была счастлива. 

Заложивъ за спину руки, въ большомъ, не по росту, 
арестантскомъ халатѣ, дѣлающимъ ее странно похожей 
на мужчину, на мальчика-подростка, одѣвшагося въ 
чужое платье, она шагала ровно и неутомимо. Рукава 
халата были ей длинны, и она отвернула ихъ, и тонкія, 
почти дѣтскія, исхудалыя руки выходили изъ широ- 
кихъ отверстій, какъ стебли цвѣтка изъ отверстія гру- 
баго, грязнаго кувшина. Тонкую бѣлую шею шерстила 
и натирала жесткая матерія, и изрѣдка, движеніемъ 
обѣихъ рукъ, Муся высвобождала горло и осторожно 
нащупывала пальцемъ то мѣсто, гдѣ краснѣла и сад- 
нѣла раздраженная колса. 



197 



I' 



'■0 

ш 



г 1' 



і' "^, I 



I' І 






:) » 



іШ 



Муся шагала— и оправдывалась ііередъ людьми 
волнуясь и краснѣя. И оправдывалась она въ томъ' 
что ее, молоденькую, незначительную, сдѣлавшую такъ 
мало и совсѣмъ не героиню, подвергнуть той самой 
почетной и прекрасной смерти, какою умирали до нея 
настоящіе герои и мученики. Съ непоколебимой вѣ- 
рои въ людскую доброту, въ сочувствіе, въ любовь 
она представляла себѣ, какъ теперь волнуются изъ-за 
нея люди, какъ мучаются, какъ жалѣюгь— и ей было 
совѣстно до красноты. Точно, умирая на висѣлицѣ 
она совершала какую-то огромную неловкость. 

Она уже просила при послѣднемъ свиданіи своего 
защитника, чтобы онъ досталъ ей яду, но вдругь спо- 
хватилась: а если онъ и другіе подумаюгь, что это 
она изъ рисовки, или изъ трусости, и вмѣсто того 
чтобы умереть скромно и незамѣтно, надѣлаегь шуму 
еще больше.? И торопливо добавила: 
— Нѣтъ, впрочемъ, не надо. 

И теперь она хотѣла только одного: объяснить 
людямъ и доказать имъ точно, что она не героиня 
что умирать вовсе не страшно, и чтобы о ней не жа- 
лѣли и не заботились. Объяснить имъ, что она вовсе 
не виновата въ томъ, что ее, молоденькую, незначи- 
тельную, подвергаютъ такой смерти и поднимаютъ 
изъ-за нея столько шуму. 

Какъ человѣкъ, котораго дѣйствительно обвиняют ь, 
Муся искала оправданій, пыталась найти хоть что-ни- 
оудь, что возвысило бы ея жертву, придало ей настоя- 
щую цѣну. Разсуждала: 

— Конечно, я молоденькая и могла бы еще долго 
жить. Но?.. 

И какъ меркнетъ свѣча въ блескѣ взошедшаго 
солнца, тусклой и темной казалась молодость и жизнь 
передъ тѣмъ великимъ и лучезарнымъ, что должно 
озарить ея скромную голову. Нѣтъ оправданія. 

Но быть можетъ то особенное, что она носитъ въ 
душѣ— безграничная любовь, безграничная готовность 
къ подвигу, безграничное пренебреженіе къ себѣ.? 



198 



Вѣдь она, дѣйствительно, не виновата, что ей не дали 
сдѣлать всего, что она могла и хогЬла — убили ее на 
порогѣ храма, у подножія жертвенника. 

Но если это такъ, если человѣкъ цѣненъ не только 
потоліу,что онъ сдѣлалъ, а и потому, что он ьхотѣлъ слѣ- 
лать — тогда... тогда она достойна мученическаго вѣнца. 

— Неужели.?^ — ^думаетъ Муся стыдливо. Неужели я 
достойна.? Достойна того, чтобы обо мнѣ плакали люди 
волновались, обо мнѣ, такой маленькой и незначи- 
тельной? 

И несказанная радость охватываетъ ее. Нѣтъ ни 
сомнѣній, ни колебаній, она принята въ лоно, она 
правомѣрно вступаетъ въ ряды тѣхъ свѣтлыхъ, что 
извѣка черезъ костеръ, пытки и казни идутъ къ вы- 
сокому небу. Ясный миръ и покой и безбрежное, тихо 
сіяющее счастье. Точно отошла она уже отъ земли, и 
приблизилась къ невѣдомому солнцу правды и жизни 
и безплотно парить въ его свѣтѣ. 

— И это — смерть. Какая же это смерть? — думаетъ 
Муся блаженно. 

И если бы собрались къ ней въ камеру со всего 
свѣта ученые, философы и палачи, разложили передъ 
нею книги, скальпели, топоры и петли, и стали дока- 
зывать, что смерть существуетъ, что человѣкъ умираетъ 
и убивается, что безсмертія 'нѣтъ, — они только удивили 
бы ее. Какъ безсмертія нѣтъ, когда уже сейчасъ она без- 
смертна? О какомъже еще безсмертіи,о какой еще смерти 
можно говорить, когда уже сейчасъ она мертва и без- 
смертна, жива въ смерти, какъ была жива въ жизни? 

И если бы къ ней въ камеру, наполняя ее злово- 
ніемъ, внесли гробъ съ ея собственнымъ разлагаю- 
щимся тѣломъ II сказали: 

— Смотри! Это ты! 

Она посмотрѣла бы и отвѣтила: 

— Нѣтъ. Это не я. 

И когда ее стали бы убѣждать, пугая зловѣшимъ 
видомъ разложенія, что это она — она! — Муся отвѣтила 
бы съ улыбкой: 



' 199 




І 'Г' 

ь 

к ■' ■ •■ 



і ■■ 



т 

I 1' 

Іі а, ' ' 



[ 1 

н 

' ' ! ■ 

I ? 



іѴѴ 



1 






і\- 






И»» 



— Нѣтъ. Это вы думаете, что это— я, но это не 
я. Л та, съ которой вы говорите, какъ же я могѵ быть 
этимъ? * 

— Но ты умрешь и станешь этимъ. - 

— Нѣтъ, я не умру. 

— Тебя казнятъ. Вотъ петля. 

— Меня казнятъ, но я не умру. Какъ могу я уме- 
реть, когда уже сейчасъ я— безсмертна.?^ 

И отступили бы ученые, философы и палачи го- 
воря съ содроганіемъ: 

— Не касайтесь этого мѣста. Это мѣсто— свято 

О чемъ еще думала Муся.? О многомъ думала она— 
ибо нить жизни не обрывалась для нея смертью и 
плелась спокойно и ровно. Думала о товарищахъ— и 
о тѣхъ далекихъ, что съ тоскою и болью переживаюгь 
ихъ казнь, и о тѣхъ близкихъ, что вмѣстѣ взойдугь 
на эшафотъ. Удивлялась Василію, чего онъ такъ испу- 
гался— онъ всегда былъ очень храбръ и даже могъ 
шутить со смертью. Такъ еще утромъ, во вторникъ 
когда они надѣвали съ Василіемъ на пояса разрывные 
снаряды, которые черезъ нѣсколько часовъ должны 
были взорвать ихъ самихъ, у Тани Ковальчукъ руки 
дрожали отъ волненія, и ее пришлось отстранить а 
Василій шутиль, паясничалъ, вертѣлся, былъ такъ не- 
остороженъ даже, что Вернеръ строго сказалъ: 
— Не нужно фамильярничать со смертью. 
Чего же теперь онъ испугался.? Но такъ чуждъ 
душѣ Муси былъ этотъ непонятный страхъ, что скоро 
она перестала думать о немъ и разыскивать причину— 
вдругъ отчаянно захотѣлосьувидѣть Сережу Головина 
и о чемъ-то посмѣяться съ нимъ. Подумала— и еще 
отчаяннѣе захотѣлось увидѣть Вернера и въ чемъ-то 
убѣдить его. И, представляя, что Вернеръ ходитъ ря- 
домъ съ нею своею четкой, размѣренной, вбивающей 
каблуки въ землю походкой, Муся говорила ему: 

— Нѣтъ, Вернеръ, голубчикъ, это все пустяки это 
совсѣмъ НС важно, убилъ ты NN или нѣгь. Ты умный, 
но ты точно въ свои шахматы играешь: взять одну 



фигуру, взять другую, тогда и выиграно. Здѣсь важно, 
Вернеръ, что мы сами готовы умереть. Понимаешь.^ 
Вѣдь эти господа что думаютъ.? Что нѣтъ ничего 
страшнѣе смерти. Сами выдумали смерть, сами ея боятся 
и насъ пугаютъ. Мнѣ бы даже такъ хотѣлось: выйти 
одной передъ цѣлымъ полкомъ солдатъ и начать стрѣ- 
лять въ нихъ изъ браунинга. Пусть я одна, а ихъ 
тысячи, и я никого не убью. Это-то и важно, что ихъ 
тысячи. Когда тысячи убиваютъ одного, то значигь 
побѣдилъ этотъ одинъ. Это правда, Вернеръ, голубчикъ. 

Но и это было такъ ясно, что не захотѣлось дока- 
зывать дальше — Вернеръ теперь и самь понялъ, на- 
вѣрное. А можеть, и просто не хотѣлось ея мысли 
останавливаться на одномъ — какъ легко парящей 
іітицѣ, которой видимы безбрежные горизонты, которой 
доступны весь просторь, вся глубина, вся радость ла- 
скающей и нѣжной синевы. Звонили часы непрестанно, 
колебля глухую тишину; и въ этотъ гармоничный от- 
даленно прекрасный звукъ вливались мысли, и тоже 
начинали звенѣть; и музыкою становились плавно 
скользящіе образы. Словно тихою теіѵшою ночью ѣхала 
куда-то Муся по широкой и ровной дорогѣ, и пока- 
чиваішсь мягкіе рессоры и бубенцы звенѣли. Отошли 
всѣ тревоги и волненія, растворилось во тьмѣ усталое 
тѣло и радостно-усталая мысль спокойно творила яркіе 
образы, упивалась ихъ красками и тихимъ покоемъ. 
Всполшила Муся трехъ товарищей своихъ, повѣшен- 
ныхъ недавно, и лица ихъ были ясны и радостны и 
близки — ближе тѣхъ уже, что въ жизни. Такъ утролгь 
радостно думаетъ человѣкъ о домѣ своихъ друзей 
куда войдеть онь вечеромь съ привѣтомъ на смѣю- 
щихся устахъ. 

Очень устала Муся ходить. Прилегла осторожно на 
койку и продолжала і резить съ легко закрытыми гла- 
зами. Звонили часы непрестанно, колебля нѣмую ти- 
шину, и въ ихъ звенящихъ берегахъ тихо плыли 
свѣтлые поющіе образы. Муся думала: 

— Неужели это смерть.^ Боже мой, какъ она пре- 



200 



201 



II 



■1 

г I 

I; ^ 



II ' 



;і^ 



II, , 



I; 

1*;;; 



^;. 



I ■ 






красна! Или это жизнь? Не знаю, не знаю. Буду смот- 
рѣть и слушать. 

Уже давно, съ первыхь дней заключенія, началъ 
фантазировать ея слухъ. Очень музыкальный, онъ обо- 
стрялся тишиною и на фонѣ ея изъ скудныхъ крупицъ 
действительности, съ ея шагами часовыхъ въ корри- 
дорѣ, звономъ часовъ, шелестомъ вѣтра на желѣзной 
крышѣ, скрипомъ фонаря, творилъ цѣлыя музыкаль- 
ныя картины. Сперва Муся боялась ихъ, отгоняла отъ 
себя, какъ болѣзненныя галлюцинаціи, потомъ поняла, 
что сама она здорова и никакой болѣзни тутъ нѣтъ— 
и стала отдаваться имъ спокойно. 

И теперь— вдругъ совершенно ясно и отчетливо 
она услыхала звуки военной музыки. Въ изумленіи 
она открыла глаза, приподняла голову— за окномъ 
стояла ночь и часы звонили. Опять, значить!— поду- 
мала она спокойно и закрыла глаза. И какъ только 
закрыла, музыка заиграла снова. Ясно слышно, какъ 
изъ-за угла зданія, справа, выходятъ солдаты цѣлый 
полкъ, и проходятъ мимо окна. Ноги равномѣрно от- 
биваютъ тактъ по мерзлой землѣ: разъ-два! разъ-два! — 
слышно даже, какъ поскрипываетъ иногда коли на 
сапогѣ, вдругъ оскользается и тутъ же выправляется 
чья-то нога. И музыка ближе: совершенно незнакомый, 
но очень громкій и бодрый праздничный маршъ. Оче- 
видно, въ крѣпости какой-то праздникъ. 

Вотъ оркестръ поровнялся съ окномъ, и вся камера 
полна веселыхъ, ритмичныхъ, дружно разноголосыхъ 
звуковъ. Одна труба большая, мѣдная, рѣзко фальши- 
витъ, то запаздываетъ, то смѣшно забѣгаетъ впередъ— 
Муся видитъ солдатика съ этой трубой, его старатель- 
ную физіономію, и смѣется. 

Все удаляется. Замираютъ шаги: разъ-два! разъ-два! 
Издалека музыка еще красивѣе и веселѣе. Еще разъ- 
другой громко и фальшиво-радостно вскрикиваетъ 
мѣднымъ голосомъ труба, и все гаснетъ. И снова на 
колокольнѣ вызваниваютъ часы, медленно, печально, 
еле еле колебля гиипт\. 



202 



— Ушли!— думаетъ Муся съ легкой грустью. Ей 
жаль ушедшихъ звуковъ, такихъ веселыхъ и смѣш- 
ныхъ; жаль даже ушедшихъ солдатиковъ, потому 
что эти старательные, съ мѣдными трубами, съ по- 
скрипывающими сапогами совсѣмъ иные, совсѣмъ 
не тѣ, въ кого хотѣла бы она стрѣлять изъ брау- 
нинга. 

— Ну, еще!— просить она ласково. И приходять 
еще. Склоняются надъ нею, |окружаютъ ее прозрачнымъ 
облакомъ и поднимаютъ вверхъ, туда, гдѣ несутся 
перелетныя птицы и кричать, какъ герольды. Направо, 
налѣво, вверхъ и внизъ — кричать, какъ герольды. Зо- 
вуть, оповѣщаютъ, далеко возвѣщаютъ о полетѣ своемъ. 
Широко машутъ крылами и тьма ихъ держить, какъ 
держитъ ихъ и свѣтъ; и на выпуклыхъ грудяхъ, разрѣ- 
зающихъ воздухъ, отсвѣчиваетъ снизу голубымъ сіяю- 
щій городъ. Все ровнѣе бьется сердце, всеспокойнѣе 
и тише дыханіе Муси. Она засыпаеть. Лицо устало и 
блѣдно; подъ глазами круги и такъ тонки дѣвичьи 
исхудалыя руки, — а на устахъ улыбка. Завтра, когда 
будеть всходить солнце, это человѣческое лицо иска- 
зится нечеловѣческой гримасой, зальется густою кровью 
мозгъ и вылѣзутъ изъ орбить остеклянѣвшіе глаза — 
по сегодня она спитъ тихо и улыбается въ великомъ 
безсмертіи своемъ. 

Заснула Муся. 

А въ тюрьмѣ идеть своя жизнь, глухая и чуткая, 
слѣпая и зоркая, какъ сама вѣчная тревога. Гдѣ-то 
ходять. Гдѣ-то шепчутъ. Гдѣ-то звякнуло ружье. Ка- 
жется, кто-то крикнулъ. А можетъ быть и никто не 
кричалъ — просто чудится отъ тишины. 

Вотъ безшумно отпала форточка въ двери — въ 
темномъ отверстіи показывается темное усатое лицо. 
Долго и удивленно таращить на Мусю глаза — и [про- 
падаетъ безшумно, какъ явилось. 

Звонять и поютъ куранты — долго, мучительно. 
Точно на высокую гору ползуть къ полуночи усталые 
часы и все труднѣс и тяжелѣе подъемъ. Обрываются, 



203 



ии 






I, 



11 



1» '. 



'■п 



N 




скользятъ, летятъ со стономъ внизъ— и вновь мучи- 
тельно ползугь къ своей черной вершинѣ. 

Гдѣ-то ходягь. Гдѣ-то шепчутъ. И уже впрягаютъ 
коней въ черныя безъ фонарей кареты. 



8. Есть и смерть, есть и жизнь. 

О смерти Сергѣй Головииъ никогда не думалъ, какь 
о чемъ-то постороннемъ и его совершенно не касаю- 
щемся. Онъ былъ крѣпкій, здоровый веселый юноша, 
одаренный той спокойной и ясной жизнерадостностью, 
при которой всякая дурная, вредная для жизни мысль 
или чувство быстро и безслѣдно исчезаютъ въ орга- 
низмѣ. Какъ быстро заживали у него всякіе порѣзы 
раны и уколы, такъ и все тягостное, ранящее душу, 
немедленно выталкивалось наружу и уходило. И во 
всякое дѣло или даже забаву, была ли то фотограф! я, 
велосипедъ или приготовленіе къ террористическому 
акту, онъ вносилъ ту же спокойную и жизнерадостную 
серьезность: все въ жизни весело, все въ жизни важно, 
все нужно дѣлать хорошо. 

И все онъ дѣлал ъ хорошо: великолѣпно управлялся 
ст> парусомь, стрѣлялъ изъ револьвера прекрасно; 
быль крѣпокъвъ дружбѣ, какъ и въ любви, и фа- 
натически вѣрилъ в'ь «честное слово». Свои смѣялись 
надъ нимъ, что если сыщикъ, рожа, завѣдомый шпіонъ 
дасть ему честное слово, что онъ не сыщикъ — Сергѣй 
повѣригь ему и пожметь товарищески руку. Один ь 
былъ недостатокъ: былъ увѣреігь, что поетъ хорошо, 
тогда какъ слуху не имѣлъ ни малѣйшаго, 'пѣлъ от- 
вратительно и фальшивиль даже въ революціонныхь 
пѣсняхъ; и обижался, когда слгЬялись. 

Или вывсѣослы, или я осел'ь, — говорилъон ъсерьезно 
и обижеіпіо. И такъ же серьезно, подумавъ, всѣ' рѣшалн: 



204 



— Ты оселъ. По голосу слышно. 

Но за недостатокъ этотъ, какъ иногда бываетъ съ 
хорошими людьми, его любили, пожа.тіуй, даже больше, 
чѣмъ за достоинства. 

Смерти онъ настолько не боялся и настолько не 
думалъ о ней, что въ роковое утро, передъ уходомъ 
изъ квартиры Тани Ковальчукъ, онъ одинъ, какъ 
слѣдуетъ, съ аппетитомъ, позавтракалъ: выпилъ два 
стакана чаю, наполовину разбавленнаго молокомъ и 
съѣлъ цѣлую пятикопѣечную булку. Потомъ посмо- 
трѣлъ съ грустью на нетронутый хлѣбъ Вернера и 

сказалъ: 

— А ты что же не ѣшь? Ѣшь, подкрѣпиться надо. 

— Не хочется. 

— Ну такъ я съѣмъ. Ладно? 

— Ну, и аппетитъ же у тебя, Сережа. 

Вмѣсто отвѣта, Сергѣй, съ набитымъ ртомъ глухо 

и фальшиво запѣлъ. 

— Вихри враждебные вѣютъ надъ нами... 

Послѣ ареста онъ было загрустилъ: сдѣлано не хо- 
рошо провалились, но подумалъ: «есть теперь другое, 
что нужно сдѣлать хорошо-умереть», и развеселился. 
И какъ ни странно, со второго же утра въ крѣпости 
иачалъ заниматься гимнастикой по необыкновенно ра- 
іиональной системѣ какого-то нѣмца Мюллера, кото- 
рой увлекался: раздѣлся голый и, къ тревожному 
у щвленію наблюдавшаго часового, аккуратно продѣ- 
лалъ всѣ предписанныя восемнадцать упражненш. И 
то что часовой наблюдалъ и, видимо, удивлялся, оыло 
ему пріятно, какъ пропагандисту мюллеровскоіі си- 

* стемы; и хотя зналъ, что отвѣта не получитъ, все же 
сказалъ торчащему въ окошечкѣ глазу: 

- Хорошо, братъ, укрѣпляетъ. Вотъ бы у васъ в ь 
полку ввести что надо,-крикнулъ онъ убѣждающе и 
кротко, чтобы не испугать, не подозрѣвая, что сол- 
датъ считастъ его просто сумасшедшимъ. 

Страхъ смерти началъ являться къ нему постепенно 
и какь-то толчками: точно возьметъ кто и снизу, изо 



205 



( 

і 





1.' 






"'ІІ; 



^І 



БІ 



^^ 



1"! 



^і: (- 






всей силы, іюдтолкнетъ сердце кулакомъ. Скорѣе 
больно, чѣм ь страшно. Потомъ ощущеніе забудется— 
и черезъ нѣсколько часовъ явится снова, и съ каж- 
дымъ разомъ становится оно все продолжительнѣе и 
сильнѣе. И уже ясно начинаетъ принимать мутныя 
очертанія какого-то большого и даже невыносимаго 
страха. 

— Неужели я боюсь.?— подумалъ Сергѣй съ уди- 
вленіемъ. — Вотъ еще глупости! 

Боялся не онъ — боялось его молодое, крѣпкое; 
сильное тѣло, котораго не удавалось обмануть ни гим- 
настикой нѣмца Мюллера, ни холодными обтираніями. 
И чѣмъ крѣпче, чѣмъ свѣжѣе оно становилось послѣ 
холодной воды, тѣмъ острѣе и невыносимѣе дѣлались 
ощущенія мгновеннаго страха. И именно въ тѣ ми- 
нуты, когда на волѣ онъ ощущалъ особый подъемъ 
жизнерадостности и силы, утромъ, послѣ крѣпкаго сна 
и физическихъ упражненій — т\'тъ появлялся этотъ 
острый, какъ бы чужой страхъ. Онъ замѣтилъ это и 
подѵмалъ; 

— Глупо, братъ Сергѣй. Чтобы оно умерло легче, 
его надо ослабить, а не укрѣплять. Глупо! 

^ И бросилъ гимнастику и обтиранья. А солдату въ 
объясненіе и оправданіе крикнулъ: 

— Ты не смотри, что я бросилъ. Штука, братъ, 
хорошая. Только для тѣхъ, кого вѣшать не годится, 
а для всѣхъ другихъ очень хорошо. 

И, дѣйствительно, стало какъ будто легче. Попро- 
бовалъ также поменьше ѣсть, чтобы ослабѣть еще, но 
несмотря на отс}пгствіе чистаго воздуха иупражненій 
аппетитъ былъ очень великъ, трудно было сладить' 
съѣдалъ все, что приносили. Тогда началъ дѣлать 
такъ: еще не принимаясь за ѣду, выливалъ половину 
горячаго въ ушатъ; и это какъ будто помогло: появи- 
лась тупая сонливость, истома. 

— Я тебѣ покажу!— грозилъ онъ тѣлу, а самъ съ 
грустью, нѣяшо водилъ рукою по вялымъ обмякшимъ 
мускуламъ. 



206 



Но скоро тѣло привыкло и къ этому режиліу, и 
страхъ смерти появился снова — правда, не такой 
острый, не такой огневый, но еще болѣе нудный, по- 
хожій на тошноту. «Это оттого, что тянуть долго» — 
подумалъ Сергѣй — «хорошо бы все это время, до 
казни, проспать» и старался какъ можно дольше спать. 
Въ началѣ удавалось, но потомъ оттого ли, что пере- 
спалъ онъ или по другой причинѣ, появилась безсон- 
ница. И съ нею пришли острыя, зоркія мысли, а съ 
ними и тоска о жизни. 

— Развѣ я ее, дьявола, боюсь? — думалъ онъ о 
смерти. — Это мнѣ жизни жалко. Великолѣпная вещь, 
что бы тамъ ни говорили пессимисты. А что, если 
пессимиста повѣсить.^ Ахъ, жалко жизни, очень жал- 
ко. И зачѣмъ борода у меня выросла? Не росла, не 
росла, а то вдругъ выросла? И зачѣмъ? 

Покачивалъ головою грустно и вздыхалъ продол- 
жительными, тяжелыми вздохами. Молчаніе — и про- 
должительный, глубокій вздохъ: опять короткое мол- 
чаніе — и снова еще болѣе продолжительный, тяжелый 
вздохъ. 

Такъ было до суда и до послѣдняго страшнаго сви- 
данія со стариками. Когда онъ проснулся въ камерѣ 
съ яснымъ сознаніемъ, что съ жизнью все покончено, 
что впереди только нѣсколько часовъ ожиданія в ь 
пустотѣ и смерть — стало какъ-то странно. Точно его 
оголили всего, какъ-то необыкновенно оголили — не 
только одежду съ него сняли, но отодрали отъ него 
солнце, воздухъ, шумъ и свѣтъ, поступки и рѣчи. 
Смерти еще нѣтъ, но нѣтъ уже и жизни, а есть что- 
то новое, поразительно непонятное, и не то совсѣмъ 
лишенное смысла, не то имѣющее смыслъ, но такой 
глубокій, таинственный и нечеловѣческій, что открыть 
его невозможно. 

— Фу ты чорть! — мучительно удивлялся Сергѣй. — 
Да что же это такое? Да гдѣже это я? Я... какой я? 

Оглядѣлъ всего себя, внимательно, съ интересомъ, 
начиная отъ большихъ арестантскихъ туфель, кончая 



207 






і I 



животомъ, на которомъ оттопыривался халагь. Про- 
шелся по камерѣ, растопыривъ руки и продолжая 
оглядывать себя, какъ женщина в ь новомъ платьѣ, ко- 
торое ей длинно. Повертѣлъ головою — вертится. И это, 
нѣсколько страшное почему-то, есть онъ, Сергѣй Го- 
ловинъ, и этого — не будетъ. 

И все сдѣлалось странно. 

Попробовалъ ходить по каліерѣ — странно, что хо- 
дитъ. Попробовалъ сидѣть — странно, что сидитъ. По- 
пробовалъ выпить воды — странно, что пьетъ, чтогло- 
таетъ, что держитъ кружку, что есть пальцы и эти 
пальцы дрожатъ. Поперхнулся, закашлялся, и кашляя, 
дуліалъ: какъ это странна, я кашляю. 

— Да что я, съ ума что ли схожу! — подумал ъ Сер- 
гѣй, холодѣя. — Этого еще недоставало, чтобы чорть 
ихъ побралъ! 

Потеръ лобъ рукою, но и это было странно. И 
тогда, не дыша, на цѣлые, казалось, часы онъ замеръ 
въ неподвижности, гася всякую мысль, удерживая 
громкое дыханіе, избѣгая всякаго движенія — ибо вся- 
кая мысль было безуміе, всякое движеніе было безу- 
міе. Времени не стало, какъ бы въ пространство пре- 
вратилось оно, прозрачное, безвоздушное въ огром- 
ную площадь, на которой все, и земля, и жизнь, и 
люди; и все это видимо одпимъ взглядолгь, все до са- 
маго конца, до загадочнаго обрыва — смерти. И не въ 
томъ было мученіе, что видна смерть, а въ томъ, что 
сразу видны и жизнь и смерть. Святотатственною ру- 
кою была отдернута завѣса, сызвѣка скрывающая тайну 
жизни и тайну смерти, и онѣ перестали быть тайной — 
но не сдѣлались онѣ и понятными, какъ истина, 'на- 
чертанная на невѣдомомъ языкѣ. Не было такихъ по- 
иятій въ его человѣческомъ мозгу, не было такихъ 
словъ на его человѣческомъ языкѣ, которыя могли 
бы охватить увидѣнное. И слова «мнѣ страшно» зву- 
чали въ немь только потому, что не было иного слова, 
не существовало и не могло существовать понятія, 
соотвѣтстьуюшаго этому новому, нечеловѣческому со- 



стоянію. Такъ было бы съ человѣкомь, если бы онъ, 
оставаясь въ предѣлахъ человѣческаго разумѣнія, опыта 
и чувствъ, вдругъ увидѣлъ самого Бога — увидѣлъ и 
не понялъ бы, хотя бы и зналъ, что это называется 
Богъ, и содрогнулся бы неслыханными муками неслы- 
ханнаго непониманія. 

— ;Вотъ тебѣ и Мюллеръ! — вдругъ громко, съ 
чрезвычайной убѣдительностью произнесъ онъ, и кач- 
нулъ головою. И съ тѣмъ неожиданнымъ переломомъ 
въ чувствѣ, на который такъ способна человѣческая 
душа, весело и искренно захохоталъ. 

— Ахъ ты, Мюллеръ! Ахъ ты, мой милый Мюллеръ! 
Ахъ ты, мой распрекрасный нѣмецъ! И все-таки — 
ты правь, Мюллеръ, а я, братъ Мюллеръ, оселъ. 

Быстро нѣсколько разъ прошелся по камерѣ и къ 
новому, величайшему удивленію наблюдавшаго въ гла- 
зокъ солдата — быстро раздѣлся до-гола и весело, съ 
крайней старательностью продѣлалъ всѣ восемнадцать 
упражненій; вытягивалъ и растягиваль свое молодое, 
иѣсколько похудѣвшее тѣло, присѣдалъ, вдыхалъ и 
выдыхалъ воздухъ, становясь на носки, выбрасывалъ 
ноги и руки. И послѣ каждаго упражненія говорилъ 
съ ѵдовольствіемъ: 

— Вогь это такъ! Вотъ это настоящее, братъ Мюл- 
леръ!— Щеки его раскраснѣлись, изъ поръ выступили 
капельки горячаго, пріятнаго пота, и сердце стуча^ю 
крѣпко и ровно. 

— Дѣло въ томъ, Мюллеръ,— разсуждалъ Сергѣй 
выпячивая грудь такъ, что ясно обрисовались ребра 
подъ тонкой натянутой кожей,— дѣло въ томъ, Мюл- 
леръ, что есть еще девятнадцатое упражненіе— под- 
вѣшиваніе за шею въ неподвижномъ положеніи. И это 
называется казнь. Понимаешь, Мюллеръ? Беругь живого 
человѣка, скажемъ Сергѣя Головина, пеленаютъ его 
какъ куклу и вѣшаютъ за шею, пока не умретъ. Глупо 
это, Мюллеръ, но ничего не подѣлаешь— приходится. 

Перегнулся на правый бокъ и повторилъ: 

— Приходится, братъ Мюллеръ. 



і 



208 



14 



209 









' 










9- Ужасное одиночество. 

Подъ тогь же звонъ часов ъ, отдѣленный отъ Сер- 
у'і>я и Муси нѣсколькими пустыми камерами, но оди- 
нокій столь тяжко, какъ если бы во всей вселенной 
существовалъ онъ одинъ, въ ужасѣ и тоскѣ оканчи- 
валъ свою жизнь несчастный Василій Каширинъ. 

Потный, съ прилипшей къ тѣлу мокрой рубахой, 
распустившимися, прежде курчавыми волосами, онъ 
судорожно и безнадежно метался по камерѣ, какъче- 
ловѣкъ, у котораго нестерпимая зубная боль. Приса- 
живался, вновь бѣгалъ, прижимался лбомъ къ стѣнѣ, 
останавливался и что-то разыскивалъ глазами — словно 
искалъ лѣкарства. Онъ такъизмѣнился, что какъ будто 
имѣлись у него два разныхъ лица, и прежнее, моло- 
дое, ушло куда-то, а на мѣсто его стало новое, страш- 
ное, пришедшее изъ темноты. 

Къ нему страхъ смерти пришелъ сразу и овладѣлъ 
имъ безраздѣльно и властно. Еще утромъ, идя на явную 
смерть, онъ фамильярничалъ съ нею, а уже къ вечеру, 
заключенный въ одиночную камеру, былъ закруженъ 
и захлестнуть волною бѣшенаго страха. Пока онъ 
самъ, своею волею, шель на опасность и смерть, пока 
свою смерть, хотя бы и страшную по виду, онъ дер- 
жалъ въ собственныхъ рукахъ, ему было легко, и ве- 
село даже: въ чувствѣ безбрежной свободы, смѣлаго 
и твердаго утвержденія своей дерзкой и безстрашной 
воли безслѣдно утопалъ маленькій, сморщенный, слов- 
но старушечій страшокъ. Опоясанный адской маши- 
ной, онъ самъ какъ бы превратился въ адскую ма- 
шину, включилъ въ себя жестокій разумь динамита, 
присвоилъ себѣ его огненную смертоносную мощь. И 
идя по улицѣ, среди суетливыхъ, будничныхъ, оза- 
боченныхъ своими дѣлами людей, торопливо спаса- 



210 



ющихся отъ извозчичьихъ лошадей и трамвая, онъ 
казался себѣ пришлецомъ изъ иного, невѣдомаго міра 
гдѣ не знаютъ ни смерти, ни страха. 

И вдругъ, сразу рѣзкая, дикая, ошеломляющая пе- 
ремѣна. Онъ уже не идетъ, куда хочетъ, а его везутъ — 
куда хотятъ. Онъ уже не выбираеть мѣста, а его са- 
жаютъ въ каменную клѣтку и запираютъ на ключъ, 
какъ вещь, Онъ уже не можетъ выбрать свободно: 
жизнь или смерть, какъ всѣ люди, а его непремѣнно 
и неизбѣжно умертвятъ. За мгновеніе бывшій вопло- 
щеніехмъ воли, жизни и силы, онъ становится жалкимь 
образомъ единственнаго въ мірѣ безснлія, превращается 
въ животное, ожидающее бойни, въ гл^^хую и безглас- 
ную вещь, которую можно переставлять, жечь, ломать. 
Что бы онъ ни говорилъ, словъ его не послушаютъ, а 
если станетъ кричать, то заткнуть ротъ тряпкой, и 
будетъ ли онъ самъ передвигать ногами, его отведутъ 
и повѣсять; и станетъ ли онъ сопротивляться, барах- 
таться, ляжетъ на земь— его осилятъ, поднимутъ, свя- 
жутъ и связаннаго поднесуть къ висѣлицѣ. И то, что 
эту машинную работу надъ ішмъ исполнятъ люди 
такіе же, какъ и онъ, придаеть имъ новый, необыкно- 
венный и зловѣщій видъ: не то призраковъ, чего-то 
притворяющагося, явившагося только нарочно, не то 
механическихъ куколъ на пружинѣ: берутъ, хватають, 
ведутъ, вѣшаютъ, дергаютъ за ноги. Обрѣзаютъ ве- 
ревку, кладуть, везутъ, закапывають. 

И съ перваго же дня тюрьмы люди и жизнь пре- 
вратились для него въ непостижимо ужасный мірь 
призраковъ и механическихъ куколъ. Почти обезумѣв ь 
отъ ужаса, онъ старался представить, что люди имѣють 
языкъ и говорять, и не могъ— казались нѣмыми; ста- 
рался вспомнить ихъ рѣчь, смыслъ словъ, который 
они употребляють при сношеніяхъ— и не могъ. Рты 
раскрываются, что-то звучитъ, потомь они расходятся, 
передвигая ноги, и нѣтъ ничего. 

Такъ чувствовалъ бы себя человѣкъ, если бы ночью, 
когда онъ въ домѣ одинъ, всѣ вещи ожили, задвига- 



14< 



211 



і 





' .' «к! 



I ! 



'.'Ж.. 



\'- 



\\ 

І! 

Іі 

і 

і 

і: 



,1 




■I I 



лись и прюбрѣли надъ нимъ, человѣкомь, неограни- 
ченную власть. Вдругъ стали бы его судить: ии<афь, 
стуль, письменный столь и диванъ. Онъ бы кричалгь 
и ліетался, умолялъ, звалъ на помощь, а они что-то 
говорили бы по своему между собою, потомъ повели 
его вѣшать: шкафъ, стуль, письменный столъ и ди- 
ванъ. И смотрѣли бы. на это остальныя вещи. 

И все стало казаться игрушечнымъ Василію Канпі- 
рину, присужденному кь смертной казни черезъ по- 
вѣшеніе: его камера, дверь сь глазкомъ, звоігь заве- 
денныхъ часовъ, аккуратно вылѣпленная крѣпость, и 
особенно та механическая кукла съ ружьемъ, которая 
стучитъ ногами по корридору, и тѣ другія, которыя, 
пуіая, заглядываютъ къ нему въ окошечко и молча 
подаютъ ѣду. И то, что онъ испытываль, не было 
ужасомь передо смертью; скорѣе смерти онь даже 
хотѣлъ: во всей извѣчной загадочности и непонятности 
своей она была доступпѣе разуму, чѣмь этоть такъ 
дико и фантастично превративніійся мірь. Болѣс тоіо, 
смерть какь бы уничтожалась совершенно въ этомь 
безу.мном'ь ліірѣ призракювъ и куколь, теряла свой 
всликій и загадочный смыслъ, становилась также 
чѣмч^-то механическим ъ, и только поэтому страшпььлгь. 
Беруть, хватають, ведут ь, вѣиіаюгь, дергають за ноіи. 
Обрѣзаютъ веревку, к.іадутъ, везутъ, закапывают7>. 

Исчезь нзъ міра человѣкъ. 

На судѣ близость товарищей привела Каширіша 
въ себя, и онъ снова, на мгновеніе, увидѣлъ людей 
сидять и судять его и что-то говорять на человѣче- 
скомъ языкѣ, слѵшаютъ и какъ будто понихмают ъ. Но 
уже на свиданіи съ матерью онъ, съ уясасомь чело- 
вѣка, который начинаетъ сходить съ ума и понимаетъ 
это, почувствоваль ярко, что эта старая женщина въ 
черном'ь платочкѣ — просто искусно сдѣланная меха- 
ническая кукла, въ родѣ тѣхъ, которыя говорять: 
«па-па», «ма-ма», но только лучше сдѣлаіпіая. Старался 
говорить съ нею, а самь, вздрагивая, ;іумалъ: 
'^^ ^ Господи! Да вѣдь это же кукла. Кукла матери. 



212 



А воть та кукла солдата, а тамъ дома кукла отіи, а 
вотъ это— кукла Василія Каширина. 

Казалось, еще немного, и онъ услышить гдѣ-то 
трескъ механизма, поскрипываніе несмазанныхъ колесъ. 
Когда мать заплакала, на одинъ мигъ снова мелькнуло 
что-то человѣческое, но при первыхъ же ея счовахъ 
исчезло, и стало любопытно и ужасно смотрѣть, что 
изъ глазъ куклы течетъ вода. 

Потомъ, въ своей камерѣ, когда ужасъ ста,лъ не- 
выносимъ. Василій Каширинъ попробовалъ молиться. 
Отъ всего того, чѣлгь подъ видомърелигіи была окру- 
жена его юношеская жизнь въ отцовскомь купечес- 
комъ домѣ, остался одинъ противный, горькій и раз- 
дражающій осадокъ, и вѣры не было. Но когда-то, 
быть можетъ, въ раннем ъ еніе дѣтствѣ онъ услыхал ь 
три слова, и онѣ поразили его трепетнымъ волненіемъ 
и потомъ на всю жизнь остались обвѣянными тихой 
поэзіей. Эти слова были: 

— Всѣхъ скорбянпіхъ радость.- 

Случалось, въ тяжелыя минуты онъ шепнеть про 
себя, безъ молитвы, безь опредѣленнаго сознанія: 
«всѣхъ скорбящихъ радость»— и вдругъ станетъ легче 
и захочется пойти къ кому-то милому и жаловаться 

тихо: 

— Наша жизнь... да развѣ это жизнь! Эхъ, милая 

вы моя, да развѣ это жизнь. 

А потомъ вдругъ и смѣшно станетъ, и захочется 
кучерявить волосы, выкинуть колѣно, подставить 
грудь подъ чьи-то удары: на, бей! 

Никому, даже самымъ близкимъ товарищамь онъ 
не говорилъ о своей «всѣхъ скорбящихъ радости» и 
даже самъ какъ будто не зналъ о ней— такъ глубоко 
крылась она въ душѣ его. И вспоминалъ не часто, съ 
осторожностью. 

И теперь, когда ужасъ неразрѣшимой, во-очію 
представшей тайны съ головою покрылъ его, какъ 
вода въ половодье прибрежную лозиночку— онъ за- 
хотѣль молиться. Хотѣлъ стать на колѣни, но стыдно 



213 



Іі; :і 



..^Аліи». 





шщ\ 




Ж'! 



сдѣлалось передъ солдатомъ и, сложивъ руки у гру- 
ди, тихо прошепталъ: 

— Всѣхъ скорбящихь радость! 

И съ тоскою, выговаривая умильно, повторилъ: 

— Всѣхъ скорбящихъ радость, прійди ко лшѣ, 
поддержи Ваську Каширина. • 

Давно еще, когда онъ быль на первомъ курсѣ уни- 
верситета и покучивалъ еще, до знакомства съ Верне- 
ромъ и всгупленія въ общество, онъ называлъ себя 
хвастливо и жалко «Васькой Каширинымъ» — теперь 
почему-то захотѣлось назваться также. Но мертво и 
неотзывчиво прозвучали слова 

— Всѣхъ скорбящихъ радость! 
Всколыхнулось что-то. Будто проплылъ въ отдале- 

}ііи чей-то тихій и скорбный образъ и тихо погасъ, 
не озаривъ предсмертной тьмы. Били заведенные часы 
на колокольнѣ. Застучалъ чѣмъ-то, шашкой, не то 
ружьемъ, солдатъ въ корридорѣ и продолжительно, 
съ переходами, зѣвнуль. 

— Всѣхъ скорбящихъ радость! И ты молчишь! И 
ты ничего не хочешь сказать Васькѣ Каширину? 

Улыбался умильно и ждаль. Но было пусто и ві> 
душѣ, и вокругъ. И не возвращался тихій и скорбный 
образъ. Вспоминались ненужно и мучительно восковыя 
горящія свѣчи, попъ въ рясѣ, нарисованная настѣнѣ 
икона, и какъ отецъ, сгибаясь и разгибаясь, молится 
и кладетъ поклоны, а самъ смотрить исподлобья, 
молится ли Васька, не занялся ли баловствомъ. И 
стало еще страшнѣе, чѣмъ до молитвы. 

Исчезло все. 

Безуміе тяжко наползало. Сознаніе погасало, какъ 
поіухающій разбросанный костеръ, холодѣло, какъ 
трупъ только что скончавшагося человѣка, у котораго 
тепло еще въ сердцѣ, а ноги и руки уже окоченѣли. 
Еще разъ, кроваво вспыхнувъ, сказала угасающая 
мысль, что онъ, Василій Каширинъ, можетъ здѣсь 
сойти съ ума, испытать муки, для которыхъ нѣтъна- 
званія, дойти до такого предѣла боли и страдай ій, до 



214 



какихъ не доходило еще ни одно живое существо; 
что онъ можетъ биться головою о стѣну, выколоть 
себѣ пальцемь глаза, говорить и кричать, что еліу 
угодно, увѣрять со слезами, что больше выносить онъ 
не можетъ — и ничего. Будетъ ничего. 

И ничего наступило. Ноги, у которыхъ свое со- 
знаніе и своя жизнь, продолжали ходить и носить 
дрожащее мокрое тѣло. Руки, у которыхъ свое со- 
знаніе, тщетно пытались запахнуть расходящійся на 
груди халатъ и согрѣть дрожащее, мокрое тѣло. Тѣло 
дрожало и зябло. Глаза смотрѣли. И это былъ почти 

что покой. 

Но былъ еще одинъ моментъ дикаго ужаса. Это, 
когда вошли люди. Онъ даже не подумалъ, что это 
значить— пора ѣхать на казнь, а просто увидѣлъ 
людей и испугался, почти по-дѣтски. 

— Я не буду! Я не буду!— шепталъ онъ неслышно 
помертвѣвшими губами и тихо отодвигался вглубь 
камеры, какъ въ дѣтствѣ, когда поднималъ руку 
отецъ. 

— Надо ѣхать. 

Говорятъ, ходятъ вокругъ, что-то подаютъ. За- 
крылъ глаза, покачался— и тяжело началъ собираться. 
Должно быть сознаніе стало возвращаться: вдругъ 
попросилъ у чиновника папиросу. И тотъ любезно 
раскрылъ серебряный съ декадентскимъ рисункомъ 
портсигаръ. 



іо. Стѣны падають. 

Неизвѣстный, по прозвищу Вернеръ, былъ чело- 
вѣкъ, уставшій отъ жизни и отъ борьбы. Было время, 
когда онъ очень сильно любилъ жизнь, наслаждался 
театромъ, литературой, обшеніемъ съ людьми; ода- 



215 



І 








І>І 






П! "5 



ш 



ренный прекрасной памятью и твердой волей, изучилъ 
въ совершенствѣ нѣсколько европейскихъ языковъ, 
могъ свободно выдавать себя за нѣмца, француза или 
англичанина. По-нѣмецки онъ говорилъ обычно съ 
баварскимъ акцентомъ, по могъ, при желаніи говорить, 
какъ настоящій прирожденный берлинецъ. Любиль 
хорошо одѣваться, имѣлъ прекрасныя манеры и одинъ 
изъ всей своей братіи безъ риска быть узнаннымъ, 
смѣлъ появляться на великосвѣтскихъ балахъ. 

Но уже давно, невидимо для товарищей, въ душѣ 
его зрѣло темное презрѣніе къ ліодямъ: и отчаяніе 
тамъ было и тяжелая, почти смертельная, усталость. 
По природѣ своей скорѣе математикъ, чѣмъ поэтъ, 
онъ не зналъ до сихъ поръ вдохновенія и экстаза, 
и минутами чувствоваль себя, какъ безумецъ, который 
ищетъ квадратуру круга въ лужахъ человѣческои 
крови. Тотъ врагъ, съ которымъ онъ ежедневно бо- 
ролся, не могъ внушить ему уваженія къ себѣ; это была 
частая сѣть глупости, предательства и лжи, грязныхъ 
плевковъ, гнусныхь обмановъ. Послѣднее, что на- 
всегда, казалось, уничтожило въ немъ желаніе жить- 
было убійство провокатора, совершенное имъ по по- 
рученію организаціи. Убиль спокойно, а когда уви- 
дѣл7> это мертвое, лживое, но теперь спокойное и все 
же жалкое человѣческое лицо— вдругъ пересталъ ува- 
жать себя и свое дѣло. Не то, чтобы почувствовалъ 
раскаяиіе, а просто вдругъ пересталь цѣнить себя, 
сталъ для себя самого неиптереснымъ, неважнымь, 
скучно постороннимъ. Но изъ организаціи, какъ чело- 
вѣкъ единой, нерасщепленной воли, не ушелъ и 
внѣшне остался топ, же— только въ глазахъ залегло 
что-то холодное и жуткое. И никому ничего не ска- 
залъ. 

Обладалъ онъ и еще однимъ рѣдкимъ свойствомь: 
какъ есть люди, которые никогда не знали головной 
боли, такъ онъ не зналъ, что такое страхъ. И когда 
другіе боялись, относился къ этому безъ осужден! я, 
но и безъ особеннаго сочѵвствія, какъ къ довольно 



216 



распространенной болѣзни, которою самъ, однако ни 
разу не хворалъ. Товарищей своихъ, особенно Васю 
Каширина, онъ жалѣлъ; но это была холодная, почти 
оффиціальная жалость, которой не чужды были, вѣро- 
ятно и нѣкоторые изъ судей. 

Вернеръ понималъ, что казнь не есть просто смерть, 
а что-то другое, — но во всякомь случаѣ рѣшилъ 
встрѣтить ее спокойно, какъ нѣчто постороннее: жить 
до конца такъ, какъ будто ничего не произошло и не 
произойдеть. Только эі іьм ь онъ могъ выразить высшее 
презрѣніе къ казни и сохранить послѣднюю, неоттор- 
жимую свободу духа. И на судѣ — и этому, пожалуй, 
не повѣршш бы даже товарищи, хорошо знавшіе его 
холодное безстранііе и надменность — онъ думалъ не 
о смерти и не о жизни: онъ сосредоточенно, съ глу- 
бочайшей и спокойной внимательностью, разыгрывал ь 
трудную ніахматную партію. Превосходный игрокъ в ь 
шахматы онъ съ перваго дня заключенія началъ эту 
партію и продолжал ь безостановочно. И приговорь, 
присуждавшій его кь смертной казни черезъ повѣ- 
шеніе, не сдвинулт. ни одной фигуры на невидимой 

доск'Ь. 

Даже то, что партіи кончить ему, видимо, не 
иридется, не остановило его; и утро послѣдняго дня, 
который оставался ему на землѣ, опь началъ съ того, 
что исправилъ один ь вчерашній не совсѣмь удачный 
ході>. Сжаиъ опущенный руки между колѣт>, онь 
долго сидѣлъ В'ь ненодвижиостн; потомъ всталъ и 
началъ ходить, размышляя. Походка у него была 
особенная: онъ пѣсколько клонилъ впередъ верхнюк> 
часть туловища и крѣпко и четко билъ землю каблу- 
,^^^д^и_дая<е на сухой землѣ его шаги оставляли глу- 
боки и примѣтный слѣдъ. Тихо, однимъ дыханіемь, 
онъ насвистывалъ несложную итальянскую арійку— 
это помогало думать. 

Но дѣло въ этоть разь шло почему-то плохо. Си 
непріятнымъ чувствомъ, что онъ совершилъ какую-то 
крупную, даже грубую ошибку, онъ нѣсколько разь 



217 









возвращался назадъ и провѣряль игру почти съ на- 
чала. Ошибки не находилось, но и чувство совершенной 
ошибки не только не уходило, а становилось все 
сильнѣе и досаднѣе. И вдругъ явилась неожиданная 
и обидная мысль: не въ томъ ли ошибка, что игрою въ 
шахматы онъ хочетъ отвлечь свое вниманіе отъ казни 
и оградиться отъ того страха смерти, который будто 
бы неизбѣженъ для осужденнаго? 

— Нѣтъ, зачѣмъ же! — отвѣтилъ онъ холодно и 
спокойно закрыль невидимую доску. И съ той же 
сосредоточенной внимательностью, съ какою игралъ, 
будто отвѣчая на строгомъ экзаменѣ, постарался дать 
отчетъ въ ужасѣ и безвыходности своего положенія: 
осмотрѣвъ камеру, стараясь не пропустить ничего, 
сосчиталъ часы, что остаются до казни, нарисовалъ 
себѣ приблизительную и довольно точную картину 
самой казни и пожалъ плечами. 

— Ну? — отвѣтилъ онъ кому-то полувопросомъ. — 
Воть и все. Гдѣ же страхъ.?^ 

Страха дѣйствительно не было. И не только не 
было страха, но наростало что-то, какъ бы противо- 
положное ему — чувство смутной, но огромной и 
смѣлой радости. И ошибка, вес еще не найденная, 
уже не вызывала ни досады, ни раздраженія, а также 
говорила громко о чемъ-то хорошемъ и неожиданномь, 
словно^счелъ онъ умершимъ близкаго дорогого друга, 
а другъ этотъ оказался живъ иневредимъ и смѣется. 

Вернеръ снова пожалъ плечами и попробовалъ свой 
пульсъ: сердце билось учащенно, но крѣпко и ровно, 
съ особенной звонкой силой. Еще разъ внимательно, 
какъ новичекъ, впервые попавшій въ тюрьму, оглядѣлъ 
стѣны, запоры, привинченный къполу стулъиподумалъ: 

— Отчего мнѣ такъ легко, радостно и свободно.^ 
Именно свободно. Подумаю о завтрашней казни — и 
какъ будто ея нѣтъ. Посмотрю на стѣны — какъ будто 
ыѣтъ и стѣнъ И такъ свободно, словно я не въ 
тюрьмѣ, а только что вышелъ изъ какой-то тюрьмы, 
въ которой сидѣлъ всю жизнь. Что это?. 



218 



^•:' 



Начинали дрожать руки — невиданное для Вернера 
явленіе. Все яростнѣе билась мысль. Словно огненные 
языки вспыхивали въ головѣ— ^наружу хотѣлъ про- 
биться огонь и освѣтить широко еще ночную, еще 
темную даль. И вотъ пробился онъ наружу и засіяла 
іиироко озаренная даль. 

Исчезла мутная усталость, томившая Вернера два 
послѣдніе года, и отпала отъ сердца мертвая, холодная, 
тяжелая змѣя съ закрытыми глазами и мертвенно 
сомкнутымъ ртомъ — передъ лицомъ смерти возвра- 
щалась, играя, прекрасная юность. И это было больше, 
чѣмъ прекрасная юность. Съ тѣмъ удивительнымъ 
просвѣтлѣніемъ духа, которое въ рѣдкія минуты осѣ- 
няетъ человѣка и поднимаетъ его на высочайшія вер- 
шины созерцанія, Вернеръ вдругъ увидѣлъ и жизііь 
и смерть, и поразился великолѣпіемъ невиданнаго зрѣ- 
лища. Словно шелъ по узкому, какъ лезвіе ножа высо- 
чайшему горному хребту, и на одну сторону видѣлъ 
жизнь, а на другую видѣлъ смерть, какъ два сверкаю- 
щихъ, глубокихъ, прекрасныхъ моря, сливающихся 
на горизонтѣ въ одинъ безграничный широкій про- 

сторъ. 

— Что это! Какое божественное зрѣлище!— мед- 
ленно сказалъ онъ, привставая невольно и выпрямляясь, 
какъ въ присутстствіи высшаго существа. И уничтожая 
стѣны, пространство и время стремительностью все- 
проникающаго взора, онъ широко взглянулъ куда-то 
въ глубь покидаемой жизни. 

И новою предстала жизнь. Онъ не пытался, какъ 
прежде, запечатлѣть словами увидѣнное, да и не было 
такихъ словъ, на все еще бѣдномъ, все еще скудномъ 
человѣческомъ языкѣ. То маленькое, грязное и злое, 
что будило въ немъ презрѣніе къ людямъ и порою 
вызывало даже отвращеніе къ виду человѣческаго 
лица, исчезло совершенно: такъ для человѣка, подняв- 
шагося на воздушномъ шарѣ, исчезаютъ соръ и грязь 
тѣсныхъ улицъ покинутаго городка, и красотою ста- 
новится безобразное. 



219 



:\ 



ь 





Безсознательнымъ движеніемъ Вернеръ шагнулъ къ 
столу и оперся на него правой рукой. Гордый и властный 
отъ природы, никогда еще не принималъ онъ такой гор- 
дой, свободной и властной позы, не поворачивалъ шеи 
такъ, не глядѣлъ такъ,— ибо никогда еще не быль 
свободенъ и властенъ, какъ здѣсь, въ тюрьмѣ, на 
разстояніи нѣсколькихъ часовъ отъ казни и 'смерти. 

И новыми предстали люди, по новому милылш и 
прелестными показались они его просвѣтленному 
взору. Паря надъ временемъ, онъ увидѣлъ ясно, какъ 
молодо человѣчество, еще вчера только звѣремъ завы- 
вавшее въ лѣсахъ, и то, что казалось ужаснымъ вь 
людяхъ, непростительнымъ и гадкимъ, вдругъ стало 
милымъ,— какъ мило въ ребенкѣ его неумѣніе ходить 
походкою взрослаго, его безсвязный лепетъ, блистаю- 
щій искрами геніальности, его смѣшные промахи, 
ошибки и жестокіе ѵшибы. 

с' 

— Милые вы мои!— вдругъ неожиданно улыбнулся 
Вернеръ и сразу потерялъ всю внушительность своей 
позы, снова сталъ арестантомь, которому и тѣсно, и 
неудобно взаперти, и скучно немного отъ надоѣвшаго 
пытливаго глаза, торчащаго въ плоскости двери. И 
странно: почти внезапно онъ позабылъ то, что уви- 
дѣлъ только что такъ выпукло и ясно; и еще страннѣе, — 
даже и вспомнить не пытался." Просто сѣлъ поудобнѣе, 
безъ обычной сухости въ положеніи тѣла, и с'і> 
чужой, не вернеровской, слабой и нѣжной улыб- 
кой оглядѣлъ стѣны и рѣшетки. Произошло еще 
новое, чего никогда не бывало съ Вернеромъ: вдругъ 
заплакалъ. 

— Милые товарищи мои!— шепталь онъ и плакалъ 
горько. — Милые товариніи мои! 

Какими тайными путями пришель онь отъ чув- 
ства гордой и безграничной свободы къ этой нѣжной 
и страстной жалости.?^ Онъ не зналъ и не думалъ об ъ 
этомъ. И жалѣлъ ли онъ ихъ, своихъ милыхъ това- 
рищей, или что-то другое, еще болѣе высокое и 
страстное таили въ себѣ его слезы — не знало и этого 



220 



его вдругъ воскресшее, зазеленѣвшее сердце. Плакалъ 
и шепталъ: 

— Милые товарищи мои! Милые вы, товарищи мои! 

Въ этомъ горько плачущемъ и сквозь слезы улы- 
баюніемся человѣкѣ никто не призналъ бы холоднаго 
и надліеннаго, усталаго идерзкаго Вернера— ни судьи, 
ни товарищи, ни онъ самъ. 



II. Ихъ везут ь. 

Передь тѣмь, какъ разсаживать осужденныхъ по 
каретамь, ихъ всѣхъ ііятерыхъ собрали въ большой 
холодной комнатѣ со сводчатымъ потолкомь, похожей 
на канцелярію, гдѣ больше не работаютъ, или на 
пустую пріемную. И позволили разговаривать между 

собою. 

Но только Таня Ковальчукъ сразу воспользовалась 
позволеніемъ. Остальные молча и крѣпко пожали руки, 
холодныя, какъ ледъ, игорячія, какъ огонь,— и молча, 
стараясь не глядѣть лругь на друга, столпились не- 
ловкой, разсѣянноіі кучкой. Теперь, когда они были 
илгЬстѣ, они какъ бы совѣстились того, что каждый 
іізъ нихъ нспытальвъ одиночествѣ; и глядѣть боялись, 
чтобы не увидѣть и не показать того новаго, особен- 
наго, немножко стыднаго, что каждый чувствоваль или 
іюдозрѣвалъ за собою. 

Но разъ, другой взглянули, улыбнулись, и сразу 
почувствовали себя непринужденно и просто, какъ 
прежде: никакой перемѣны не произошло, а если и 
произошло что-то, то такъ ровно легло на всѣхъ, что 
для каждаго въ отдѣльности стало незамѣтно. Всѣ 
говорили и двигались странно: порывисто, толчками, 
или слишкомъ медленно, или же слишкомъ быстро; 
иногда захлебывавшись словами и многократно повто- 



221 



! 



ІІІій. 



Іі''- 



-^^-і^ 



1 > 

г. 



ряли ихъ, иногда же не договаривали начатой фразы 
или считали ее сказанной — не замѣчали этого. Всѣ 
щурились исъ любопытствомъ, не узнавая, разсматри- 
вали обыкновенныя вещи, какъ люди, которые ходили 
въ очкахъ, и вдругъ сняли ихъ; ивсѣ часто и рѣзко 
оборачивались назадъ, точно все время изъ-за спины 
ихъ кто-то окликалъ и что-то показывалъ. Но не за- 
мѣчали они и этого. У Муси и Тани Ковальчукі> 
щеки и уши горѣли; Сергѣй вначалѣ былъ нѣсколько 
блѣденъ, но скоро оправился и сталъ такой, какъ всегда. 
И только на Василія обратили вниманіе. Даже 
среди нихъ онъ былъ необыкновененъ и страшенъ. 
Вернеръ всколыхнулся и тихо сказалъ Мусѣсъ нѣж- 
нымъ безпокойствомъ: 

— Что это, Мусечка.^ Неужели онъ того, а? Что.^ 
Надо къ нему. 

Василій откуда-то издали, точно не узнавая, по- 
смотрѣлъ на Вернера и опустилъ глаза. 

— Вася, что это у тебя съ волосами, а.^ Да ты что.> 
Ничего, братъ, ничего, [сейчасъ кончится. Надо дер- 
жаться, надо, надо. 

Василій молчалъ. И когда начало уже казаться, что 
онъ и совсѣмъ ничего не скажетъ, пришелъ глухой, 
запоздалый, страшно далекій отвѣтъ: такъ на многіе 
зовы могла бы отвѣтить могила: 

— Да я ничего. Я держусь. 
И повторилъ: 

— Я держусь. 
Вернеръ обрадовался. 

— Вотъ, вотъ. Молодецъ. Такъ, такъ. 

Но встрѣтилъ темный, отяжелѣвшій, изъ глубо- 
чайшей дали устремленный взоръ и подумалъ съ 
мгновенною тоскою: откуда онъ смотритъ.^ Откуда 
онъ говорить.?^ И съ глубокой нѣжностью, какъ гово- 
рятъ только въ могилѣ, сказалъ: 

— Вася, ты слышишь.^ Я очень люблю тебя. 

— И я тебя очень люблю,— отвѣтилъ, тяжело во- 
рочаясь, языкъ. 



Вдругъ Муся взяла Вернера за руку и, выражая 
уливленіе, усиленно, какъ актриса на сценѣ, сказала: 

— Вернеръ, что съ тобою.^ Ты сказалъ: люблю? Ты 
никогда никому не говорилъ: люблю. И отчего ты 
весь такой... свѣтлый и мягкій? А, что? 

— А, что? 

И какъ актерь, также усиленно выражая то, что 
онъ чувстовалъ, Вернеръ крѣпко сжалъ Мусину руку. 

— Да, я теперь очень люблю. Не говори другим ь, 
не надо, совѣстно, но я очень люблю. 

Встрѣтились ихъ взоры, и вспыхнули ярко, и все 
погасло кругомъ: такъ въ мгновенномъ блескѣ молніи 
маснуть всѣ иные огни и бросаетъ на землю тѣнь само 
желтое, тяжелое пламя. 

— Да,— сказала Муся.— Да, Вернеръ. 

— Да,— отвѣтилъ онъ.— Да, Муся, да! 

Было понято нѣчто и утверждено ими непоколе- 
бимо. И, свѣтясь взорами, Вернеръ всколыхнулся 
снова и быстро шагнулъ къ Сергѣю. 

— Сережа! 

Но отвѣтила Таня Ковальчукъ. Въ восторгѣ, почти 
плача отъ материнской гордости, она неистово дергала 

Сергѣя за рукавъ. 

— Вернеръ, ты послушай! Я тлпгъ о немъ плачу, 
я убиваюсь, а онъ— гимнастикой занимается! 

— По Мюллеру?— улыбнулся Вернеръ. 
Сергѣй сконфуженно нахмурился: 

— Ты напрасно смѣешься, Вернеръ. Я окончательно 

убѣдился... 

Всѣ разсмѣялись. Въ общеніи другъ съ другом ь 
черпая крѣпость и силу, постепенно становились они 
такими, какъ прежде, но не замѣчали и этого, думали, 
что все одни и тѣ же. Вдругъ Вернеръ оборвалъ смѣхъ 
и съ чрезвычайною серьезностью сказалъ Сергѣю: 

— Ты правъ, Сережа. Ты совершенно правъ. 

— Нѣтъ, ты пойми,— обрадовался Головинъ.— Ко- 
нечно, мы... 

Но тутъ предложили ѣхать. И были такъ любезны. 



222 



223 



4 Гі . 
1 ■ 



і: 



ЧТО разрѣшили разсѣсться парами, какь хотятъ. II 
вообще были очень, даже до чрезмѣрности любезны: 
не то старались высказать свое человѣческое отноше- 
ніе, не то показать, что ихъ тутъ совсѣмъ нѣтъ, авсе 
дѣлается само собою. Но были блѣдны. 

— Ты, Муся, съ нимъ, — показалъ Вернеръ на Ва- 
силія, стоявшаго неподвижно. 

— Понимаю, — кивнула Муся головою. — А ты.^ 

— Я? Таня съ Сергѣемъ, ты съ Васей... Я одинъ. 
Это ничего, я вѣдь могу, ты знаешь. 

Когда вьпнли во дворь, влажная темнота мягко, но 
тепло и сильно ударила въ лицо, въ глаза, захватила 
дыхапіе, вдругъ очищающе и нѣжно пронизала все 
вздрогнувшее тѣло. Трудно было повѣрить, что это 
удивительное — просто вѣтерт^ весенній, теплый, влаж- 
ный вѣтеръ. И настоящая удивительная весенняя ночь 
запахла тающимъ сиѣгомъ, — безграничною ширью, за- 
і^венѣла капелями. Хлопотливо и часто, догоняя другъ 
друга, падали быстрыя капельки и дружно чеканили 
звонкую пѣсню; но вдругъ собьется одна съ голоса и 
все запутается въ веселомъ плескѣ въ торопливой не- 
разберихе. А ПОТОМ!, ударитъ твердо большая, строгая 
капля и снова четко и звонко чеканится торопливая 
весенняя пѣсня. И надъ городомь поверхъ крѣпост- 
ныхъ крышь, стояло блѣдное зарево отъ электриче- 

скихъ огней. 

— У-ахъ!— широко вздохнулъ Сергѣй Головинь и 
задержалъ дыханіе, точно жалѣя выпускать изъ лег- 
кихъ такой свѣжій и прекрасный воздухъ. 

— Давно такая погода?— освѣдомился Вернеръ.— 

Совсѣмъ весна. 

— Второй только день,— быль предупредительный 
и вѣжливый отвѣтъ.— А то все больше морозы. 

Одна за другою мягко подкатывали темныякареіы, 
забирали по двое, уходили въ темноту, туда, гдѣ ка- 
чался подъ воротами фонарь. Сѣрыми силуэтами 
окружали каждый экипажь конвойные, и подковы ихъ 
лошадей чекали звонко, или хлябали по мокрому снѣгу. 



224 



^ 



Когда Вернеръ, согнувшись, намѣревался лѣзть въ 
карету, жандармъ сказалъ неопредѣленно: 

— Тутъ съ вами еще одинъ ѣдетъ. 
Вернеръ удивился: 

— Куда.^ Куда же онъ ѣдет ь.^ Ахъ, да! Еще одинъ.? 
Кто же это? 

Солдатъ молчалъ. Дѣйствнтельно, въ углу кареты, 
въ темнотѣ, прил^ималось что-то маленькое, непо- 
движное, но живое— при косохмъ лучѣ отъ фонаря 
блеснулъ открытый глазъ. Усаживаясь, Вернеръ толк- 
нулъ ногою его колѣно. 

— Извините, товарищъ. 

Тогь не отвѣтилъ. И только, когда тронулась ка- 
рета, вдругъ спросилъ ломанымъ русскнмъ языкомъ. 
запинаясь: 

— Кто вы? 

— Я Вернеръ, присужденъ къ повѣшенію за по- 
кушеніе на NN. А вы? 

— Я — Янсонъ. Меня не надо вѣшать. 

Они ѣхали, чтобы черезь два часа встать передь 
лицомъ неразгаданной великой тайны, изъ жизни уйти 
въ смерть— и знакомились. Въ двухъ плоскостяхъ 
одновременно шли жизнь и смерть, и до конца, до 
самыхъ смѣшныхъ и нелѣпыхь мелочей, оставалась 
жизнію жизнь. 

— А что вы сдѣлали, Янсонъ? 

— Я хозяина рѣзаль ножомь. Деньги красть. 

По голосу казалось, что Янсонъ засьшаегь. Въ 
темногЬ Вернеръ нашелъ его вялую руку и пожалъ. 
Янсонъ такъ же вяло отобралъ руку. 

— Тебѣ страшно.?— спросилъ Вернеръ. 

— Я не хочѵ. 

Они замолчали. Вернеръ снова нашелъ руку 
эстонца и крѣпко зажалъ ее между своими сухими 
и горячими ладонями. Лежала она неподвижно, до- 
щечкой, но отобрать ее Янсонъ больше не пытался. 

Въ каретѣ было тѣсно и душно, пахло солдатскимъ 
сукномъ, затхлостью, навозомъ и кожей о'П> мокрыхъ 



15 



225 






сапогъ. Молоденькій жандармъ, сндѣвшій противъ 
Вернера, горячо дышалъ на него смѣшаннымъ запа- 
хомъ луку и дешеваго табаку. Но въ какія-то щели 
пробивался острый и свѣжій воздухъ, и отъ этого, 
въ маленькомъ, душномъ, движущемся ящикѣ весна 
чувствовалась еще сильнѣе, чѣмъ снаружи. Карета 
заворачивала то направо, то налѣво, то какъ будто 
возвращалась назадъ; казалось иногда, что ужецѣлые 
часы они кружатся зачѣмъ-то на одномъ мѣстѣ. Въ 
началѣ сквозь опущенныя густыя занавѣски въ окнахъ 
пробивался голубоватый электрическій свѣтъ; потомъ 
вдругъ, послѣ одного поворота потемнѣло, и только по- 
этому, можно было догадаться, что они свернули на 
глухія окраинныя улицы и приближаются къ С — скому 
вокзалу. Иногдаприкрутыхъзаворотахъ живое, согнутое 
колѣно Вернера дружески билось отакое же живое согну- 
тое колѣно жандарма, и трудно было повѣрить въ казнь. 

— Куда мы ѣдемъ?— спросилъ вдругъ Янсонъ. У 
него слегка кружилась голова отъ продолжительнаго 
верченія въ темномь ящикѣ и слегка тошнило. 

Вернеръ отвѣтилъ и крѣпче сжалъ руку эстонца. 
Хотѣлось сказать что-то особенно дружеское, ласковое 
этому маленькому сонному человѣку, и уже любил ъ 
онъ его такъ, какъ никого въ жизни. 

— Милый! Тебѣ, кажется, неудобно сидѣть. По- 
двигайся, сюда, ко мнѣ. 

Янсонъ помолчаль и отвѣтилъ: 

— Ну, спасибо. Мнѣ хорошо. А тебя тоже будугь 
вѣшать.^ 

— Тоже!— неожиданно весело, почти со смѣхомъ 
отвѣтилъ Вернеръ и какъ-то особенно развязно и 
легко махнулъ рукою. Точно рѣчь шла о какой-то не- 
лѣпой и вздорной шуткѣ, которую хотятъ продѣлать 
надъ ними милые, но страшно смѣшливые люди. 

— Жена есть? — спросилъ Янсонъ. 

— Нѣту. Какая тамъ жена! Я одинъ. 

— Я тоже одинъ. Одна,— поправился Янсонъ, по- 
думавъ. 



226 



И у Вернера начинала кружиться голова. И каза- 
лось минутами, что они ѣдутъ на какой-то праздникъ; 
странно, но почти всѣ, ѣхавшіе на казнь, ощущали 
то же и, наряду съ тоскою и ужасомъ, радовались 
смутно тому необыкновенному, что сейчасъ произой- 
детъ. Упивалась дѣйствительность безуміемъ и при- 
зраки родила смерть, сочетавшаяся съ яшзнью. Очень 
возможно, что на домахъ развѣвались флаги. 

— Вотъ и пріѣхалиі— сказалъ Вернеръ любопытно 
п весело, когда карета остановилась, и выпрыгнулъ 
легко. Но съ Янсономъ дѣло затянулось: молча и 
какъ-то очень вяло онъ упирался и не хотѣлъ вьіхо- 
дить. Схватится за ручку— жандармъ разоясметъ без- 
сильные пальцы и отдеретъ руку; схватится за уголъ, 
за дверь, за высокое колесо— и тотчасъ же, при сла- 
бомъ усиліи со стороны жандарма, отпустить. Даже 
не хватался, а скорѣе сонно прилипалъ ко всякому 
предмету молчаливый Янсонъ— и отдирался легко и 
<5езъ усилій. Наконецъ, всталъ. 

Флаговъ не было. По ночнохму былъ теменъ, пусть 
и безжизненъ вокзалъ; пассажирскіе поѣзда уже не 
ходили, а для того поѣзда, который на пути безмолвно 
ожидалъ этихъ пассажировъ, не нужно было ни яр- 
кихъ огней, ни суеты. И вдругъ Вернеру стало скучно. 
Не страшно, не тоскливо,— а скучно огромной, тягу- 
чей томительной скукой, отъ которой хочется куда-то 
уйти, лечь, закрыть крѣпко глаза. Вернеръ потянулся 
и продолжительно зѣвнулъ. Потянулся и быстро, нѣ- 
<:колько разъ подъ-рядъ зѣвнулъ и Янсонъ. 

— Хоть бы поскорѣе!-сказалъ Вернеръ устало. 

Лнсонъ молчалъ и ежился. 

Когда на безлюдной платформѣ, оцѣпленнои сол- 
датами осужденные двигались къ тускло освѣщеннымъ 
вагонамъ, Вернеръ очутился возлѣ Сергѣя Головина, 
и тоть показавъ куда-то въ сторону рукою, началъ 
говорить, и было ясно слышно только слово «фонарь)», 
л окончаніе утонуло въ продолжительной и усталой 

зѣвотѣ. 



Л5* 



227 






— Ты что говоришь? — спросилъ Вернеръ, отвѣчая 
также зѣвотой. 

— Фонарь. Лампа въ фонарѣ коптигь, — сказалъ 
Сергѣй. Вернеръ оглянулся: дѣйствительно, въ фо- 
нарѣ сильно коптила лампа и уже почернѣли вверху 
стекла. 

— Да, коптигь. 

И вдругъ подумалъ: а какое, впрочемъ, мнѣ дѣло, 
что лампа коптигь, когда... То же, очевидно, поду- 
ліалъ и Сергѣй: быстро взглянулъ на Вернера и от- 
вернулся. Но зѣвать они оба перестали. 

Всѣ до вагоновъ шли сами, и только Я неона при- 
шлось вести подь руки: сперва онъ упирался ногами 
и точно приклеивалъ подошвы къ доскамъ платформы, 
потом ь подогнулъ колѣна и повисъ въ рукахъ жан- 
дармовъ, ноги его волоклись, какъ у сильно пьянаго, 
и носки скребли дерево. И в ь дверь его пропихивали 
долго, но молча. 

Двигался самъ и Василій Каширинь, смутно ко- 
пируя движенія товарищей — все дѣлалъ, какъ они. 
Но всходя на площадку в ъ вагонѣ, онъ оступился и 
жандарм ь взялъ его за локоть, чтобы поддержать, — 
Василій затрясся и крикнулъ пронзительно, отдерги- 
вая руку: 

— Ай! 

— Вася, что сь тобою.^ — рванулся кь нему Вернеръ. 
Василій молчалъ и трясся тяжело. Смущенный и даже 
огорченный жандармь объяснил ь: 

— Я хотѣлъ ихъ поддержать, а они... 

— Пойдемъ, Вася, я поддержу тебя,— сказалъ Вер- 
неръ и хотѣлъ взять его за руку. Но Василій отдер- 
нулъ руку опять и еще громче крикнулъ: 

/ — Ай! 

— Вася, это я, Вернеръ. 

— Я знаю. Не трогай меня. Я самъ. 

И, продолжая трястись, самъ вошел ь въ вагонъ и 
сѣль въ углу. Наклонившись къ Мусѣ, Вернеръ тихо 
спросилъ ее, указывая глазами на Василія: 



228 



— Ну какъ? 

— Плохо, — также тихо отвѣтила Муся. — Онъ уже 
умеръ. Вернеръ, скажи мнѣ, развѣ есть смерть? 

— Не знаю, Муся, но думаю, что нѣтъ, — отвѣтилъ 
Вернеръ серьезно и вдумчиво. 

— Я такъ и думала. А онъ? Я измучилась съ нимъ 
въ каретѣ, я точно съ мертвецомъ ѣхала. 

— Не знаю, Муся. Можетъ быть, для нѣкоторыхъ 
смерть и есть. Пока, а потомъ совсѣмъ не будетъ. 
Вотъ и для меня смерть была, а теперь ея нѣтъ. 

Поблѣднѣвшія нѣсколько щеки Муси вспыхнули: 

— Была, Вернеръ? Была? 

— Была. Теперь нѣтъ. Какъ для тебл. 

Въ дверяхъ вагона послышался шумъ. Громко 
стуча каблуками, громко дыша и отплевываясь, вошелъ 
Мишка Цыганокъ. Метнулъ глазами и остановился 

упрямо: 

— Тутъ мѣстовъ нѣту, жандармъ?— крикнулъ онъ 
утомленному, сердито глядѣвшему жандарму. — Ты мнѣ 
давай такъ, чтобы свободно, а то не поѣду, вѣшай 
тутъ, на фонарѣ. Карет>^ тоже дали, сукины дѣти— 
развѣ это карета! Чертова требуха, а не карета! 

Но вдругъ наклонилъ голову, вытянулъ піею, и 
такъ пошелъ впередъ, къ другимъ. Изъ растрепанной 
рамки волосъ и бороды черные глаза его глядѣли 
дико и остро, съ нѣсколько безумнымъ выраженіемъ. 

' — А! Господа!— протяиуль онъ.— Вотъ оно что. 
Здравствуй, баринъ. 

Онъ ткнуль Вернеру руку и сѣлъ противъ него. 
И наклонившись близко, подмигнулъ однимъ глазомъ 
и быстро провелъ рукою по піеѣ. 

— Тоже? А? 

— Тоже!— улыбнулся Вернеръ. 

— Да неужто всѣхъ? 

— Всѣхъ. 

— Ого!— оскалился Цыганокъ и быстро ощупалъ 
глазами всѣхъ, на мгновеніе дольше остановился на 
Мѵсѣ и Янсонѣ. И снова подмигнулъ Вернеру. 



229 



.1 

■ я 



'„: -^. 



— Министра? 

— Министра. А ты? 

Я, баринъ по другому дѣлу: Куда намь до ми- 
нистра! Я, баринъ, разбойникъ, вотъ я кто. Душегубъ. 
Ничего, баринъ, потѣснись, не своей волей въ кам- 
панію затесался. На томъ свѣтѣ всѣмъ мѣста хватить. 

Онъ дико, изъ-подъ взлохматившихся волосъ, об- 
велъ всѣхъ однихмъ стремительнымъ, недовѣрчивымъ 
взглядомъ. Но всѣ смотрѣли на него молча и серьезно 
н даже съ видимымь участіемъ. Оскалился и быстро 
нѣсколько разъ похлопалъ Вернера по колѣнкѣ. 

— Такъ-то, баринъ! Какъ въ пѣснѣ поется: не 
шуми ты, мать, зеленая дубравушка. 

— Зачѣм ъ ты зовешь меня баринохмь, когда мы всѣ... 

— Вѣрно, — съудовольствіемъ согласился Цыганокъ. 
Какой ты баринъ, когда рядомъ со мной висѣть бу- 
дешь! Вотъ онъ кто баринъ-то, — ткнулъ онъ палыдемъ 
на молчаливаго жандарма. — Э, а вотъ энтотъ-то вашъ 
того, не хѵлсе нашего, — указалъ онъ глазами на Ва- 
сил^іЛ. — Баринъ, а баринъ, боишься, а? 

— Ничего, отвѣтилъ туго ворочающійся языкь. 

— Ну ужъ какой тамъ ничего. Да ты не стыдись, 
тутъ стыдиться нечего. Это собака только хвостомъ 
внляетъ, да зубы скалитъ, какъ ее вѣшать ведуп>, а 
ты вѣдь человѣкъ. А этоть кто, лопоѵхій? Этоп> не 
нзъ вашихъ? 

Онъ быстро перескакивалъ глазами и непрестанно 
съ шипѣніемъ сплевывалъ набѣгающую, сладкую слюну. 
Янсонь, неподвнжнымъ комочкомъ прнжавшійся въ 
углу, слегка шевельнуль крыльями своей облѣзлой 
мѣховой шапки, но ничего не отвѣтилъ. Отвѣтилъ за 
него Вернерь. 

— Хозяина зарѣзалъ. 

— Господи! — удивился Цыганокъ: и какъ такимъ 
позволяютъ людей рѣзать! 

Уже давно, искоса, Цыганокъ приглядывался къ 
Мусѣ; и теперь, быстро повернувшись, рѣзко и прямо 
лхтавился на ііее. 



230 



— Барышня, а барышня! Вы что же это! И щечки 
розовенькія и смѣется. Гляди, она вправду смѣется— 
схватилъ онъ Вернера за колѣно цѣпкими, точно же- 
лѣзными пальцами.— Гляди, гляди! 

Покраснѣвъ, съ нѣсколько смущенной улыбкой, 
Муся также прямо смотрѣла въ его острые, нѣсколько 
безумные, тяжело и дико вопрошающіе глаза. 

Всѣ молчали. 

Дробно и дѣловито постукивали колеса, маленькіе 
вагончики попрыгивали по узенькимъ рельсамъ и ста- 
рательно бѣжали. Вотъ на закругленіи или у переѣзда 
жидко и старательно засвистѣлъ паровозикъ— маши- 
нистъ боялся кого-нибудь задавить. И дико было по- 
думать, что въ повѣшеніе людей вносится такъ много 
обычной человѣческой аккуратности, старанія, дѣло- 
витости, что самое безумное на землѣдѣло совершается 
съ такимъ простымъ и разумнымъ видомъ. Бѣжали 
вагоны, въ нихъ сидѣли люди, какъ всегда сидятъ, и 
ѣхали, какъ они обычно ѣздятъ; а потомъ будетъ 
остановка, какъ всегда— «поѣздъ стоить пять минуть». 
И тутъ наступитъ смерть— вѣчность— великая тайна. 



12. Ихъ привезли. 

Старательно бѣжали вагончики. 

Нѣсколько лѣтъ подь-рядъ Сергѣй Головинъ жилъ 
съ родными на дачѣ по этой самой дорогѣ, часто 
ѣздилъ днемъ и ночью, и зналъ ее хорошо. И если 
закрыть глаза, то можно было подумать, что и теперь 
онъ возвращается домой— запоздалъ въ городѣ у зна- 
комыхъ и возвращается съ послѣднимъ поѣздомъ. 

— Теперь скоро,— сказалъ онъ, открывъ глаза и 
взглянувъ въ темное, забранное рѣшеткой, ничего не 
говорящее окно. 



231 



* 



Никто не пошевельнулся, не отвѣтилъ, и только 
Дыганокъ быстро, разъ за разомъ, сплюнулъ сладкую 
слюну. И началъ бѣгать глазами по вагону, ощупывать 
окна, двери, солдатъ. 

— Холодно,— сказалъ Василій Каширинъ тугими 
точно и вправду замерзшими губами; и вышло у него 
это слово такъ: хо-а-дна. 

Таня Ковальчукъ засуетилась. 

— На платокъ, повяжи шею. ГТлатокъ очень теплый. 

— Шею.?— неожиданно спросиль Сергѣй и испу- 
гался вопроса. Но такъ какъ и всѣ подумали то же 
то никто его не слыхалъ,— какъ будто никто ничего 
не сказалъ или всѣ сразу сказали одно и то лее слово. 

— Ничего, Вася, повяжи, повяжи, теплѣе будегь — 
посовѣтовалъ Вернеръ. Потомъ обернулся къ Янсону 
и нѣжно спросилъ: 

— Милый, а тебѣ не холодно, г? 

— Вернеръ, можетъ быть, онъ хочетъ курить. То- 
варищъ, вы, быть можетъ, хотите курить.?^— спросила 
Муся.— У насъ есть. 

— Хочу. 

— Дай ему папироску, Сережа— обрадовался Вер- 
неръ. Но Сергѣй ужъ доставалъ папиросу. И всѣ съ 
любовью смотрѣли, какъ пальцы Янсона брали папи- 
росу, какъ горѣла спичка и изо рта Янсона вышелъ 

СИН1Й дымокъ. 

— Ну, спасибо— сказалъ Янсонъ.— Хорошо. 

— Какъ странно!— сказалъ Сергѣй. 

— Что странно.?— обернулся Вернеръ.- Что странно? 

— Да вотъ: папироса. 

Онъ держалъ папиросу, обыкновенную папиросу, 
м.сжду обыкновенныхъ живыхъ пальцевъ и блѣдный 
съ удивленіемъ, даже какъ будто съ ужасомъ смот- 
рѣлъ на нее. И всѣ уставились глазами на тоненькую 
трубочку, изъ конца которой крутящейся голубой 
ленточкой бѣжалъ дымокъ, относимый въ сторону 
дыханіемъ, и темнѣлъ, набираясь, пепелъ. Потухла. 

— Потухла,— сказала Таня. 



232 



— Да, потухла. 

— Ну и къ чорт}^! — сказалъ Вернеръ, нахмурив- 
шись, и съ безпокойствомъ глядя на Янсона, у кото- 
раго рука съ папиросой висѣла, какъ мертвая. Вдругъ 
Цыганокъ быстро повернулся, близко, лицомъ къ 
лицу, наклонился къ Вернеру и, выворачивая бѣлки, 
какъ лошадь, прошепталъ: 

— Баринъ, а что если бы конвойныхъ, того... а? 
Попробовать.^^ 

— Не надо, — также шепотомъ отвѣтилъ Вер- 
неръ. — Выпей до конца. 

— А для чг? Въ дракѣ-то оно все веселѣе, а? Я 
ему, онъ мнѣ, и самъ не замѣтилъ, какъ порѣшили. 
Будто и не помиралъ. 

— Нѣтъ, не надо, — сказалъ Вернеръ и обернулся 
къ Янсону: — милый, отчего не куришь.^ 

Вдругъ дряблое лицо Янсона жалко Схморшилось: 
словно кто-то дернулъ сразу за ниточку, приводящую 
въ движеніе морщины, и всѣ онѣ перекосились. И, 
какъ сквозь сонъ, Янсонъ захныкалъ, безъ слезъ, 
сухимъ, почти притворнымъ голосомъ: 

— Я не хочу курить. Аг-ха! Аг-ха. Аг-ха. Меня 
не надо вѣшать. Аг-ха, аг-ха, аг-ха. 

Около него засуетились. Таня Ковальчукъ, обильно 
плача, гладила его по рукаву и поправляя свисавшія 
крылья облѣзлой шапки: 

— Родненькій ты мой! Миленькій, да не плачь, да 
родненькій же ты мой! Да несчастненькій же ты мой! 

Муся смотрѣла въ сторону. Цыганокъ поймалъ ея 
взглядъ и оскалился. 

— Чудакъ его благородіе! Чай пьетъ, а пузо хо- 
лодное, — сказалъ онъ съ короткимъ смѣшкомъ. Но у 
самого лицо стало изсиня-черное, какъ чугунъ, и ля- 
скали большіе желтые зубы. 

Вдругъ вагончики дрогнули и явственно замедлили 
ходъ. Всѣ, кромѣ Янсона и Каширина, привстали и 
такъ же быстро сѣли опять. 

— Станція! — сказалъ Сергѣй. 



233 



I 




|.'./ 



«I 



Какъ будто сразу изъ вагоца выкачали весь воз- 
духъ: такъ трудно стало дышать. Выросшее сердце 
распирало грудь, становилось поперекъ горла, металось 
безумно — кричало въ ужасѣ своимъ кроваво-пол нымъ 
голосомъ. А глаза смотрѣли внизъ на подрагивающій 
полъ, а уши слушали, какъ все медленнѣе вертѣлись 
колеса — скользили — опять вертѣлись — и вдругъ стали. 

Поѣздъ остановился. 

Тутъ наступилъ сонъ. Не то, чтобы было очень 
страшно, а призрачно, безпамятно и какъ-то чуждо; 
самъ грезящій оставался въ сторонѣ, а только при- 
зракъ его безтѣлесно двигался, говорилъ беззвучно, 
шагалъ безшумно, страдалъ безъ страданія. Во снѣ 
выходили изъ вагона, разбивались на пары, нюхали 
особенно свѣжій, лѣсной, весенній воздухъ. Во снѣ 
тупо и безсильно сопротивлялся Янсонъ и, молча, вы- 
волакивали его изъ вагона. 

Спустились со ступенекъ. 

— Развѣ пѣшкомъ? — спросилъ кто-то, почти ве- 
село. 

— Тутъ недалеко, — отвѣтилъ другой кто-то, такъ 
же весело. 

Потомъ большой, черной, молчаливой толпою шли 
среди лѣса по плохо укатанной, мокрой п мягкой, 
весенней дорогѣ. Изъ лѣса, отъ снѣга перло свѣжимъ, 
крѣпкимъ воздухомъ; нога скользила, иногда прова- 
ливалась въ снѣгъ и руки невольно хватались за то- 
варища; и громко дыша, трудно, по цѣльному снѣгу 
двигались по бокамъ конвойные. Чей-то голосъ сердито 
сказалъ: 

— Дороги не могли прочистить. Кувыркайся тутъ 
въ снѣгу. 

Кто-то виновато оправдывался: 
— Чистили, ваше благородіе. Ростепель только, 
ничего не подѣлаешь. 

Сознаніе возвращалось, но неполно, отрывками, 
странными кусочками. То вдругъ мысль дѣловито под- 
тверждала: 



234 






— Дѣйствительно, не могли дороги прочистить. 
То снова угасало все и оставалось одно только 

обоняніе: нестерпимо яркій запахъ воздуха, лѣса, таю- 
щаго снѣга; то необыкновенно ясно становилось все: 
и лѣсъ, и ночь, и дорога, и то, что ихъ сейчасъ, сік> 
минуту, повѣсятъ. Обрывками мелькалъ сдержанный 
шепотомъ разговоръ. 

— Скоро четыре. 

— Говорилъ: рано выѣзжаемъ. 
Свѣтаетъ въ пять. 

- Ну да, въ пять. Вотъ и нужно было... 
Въ темнотѣ, на полянкѣ, остановились. Въ нѣко- 
торомъ отдаленіи, за рѣдкими, прозрачными по зимнему 
деревьями, молчаливо двигались два фонарика: тамъ 

стояли висѣлицы. 

— Калошу потерялъ,— сказалъ Сергѣй Головинъ. 

— Ну.^ — не понялъ Вернеръ. 

— Калошу потерялъ. Холодно. 

— А гдѣ Василій? 

— Не знаю. Вонъ стоить. 

Темный и неподвижный стоялъ Василій. 

— А гдѣ Муся? 

— Я здѣсь. Это ты, Вернеръ? 

Начали оглядываться, избѣгая смотрѣть въ тусто- 
роііу, гдѣ молчаливо и страшно-понятно продолжали 
двигаться фонарики. Налѣво обнаженный лѣсъ какъ 
будто рѣдѣлъ, проглядывало что-то большое, бѣлое, 
плоское. И отт^^да шелъ влажный вѣтеръ. 

— Море,— сказалъ Сергѣй Головинъ, внюхиваясь 
и ловя ртомъ воздухъ.— Тамъ море. 

Муся звучно отозвалась: 

— Мою любовь, широкую, какъ море! 

— Ты что, Муся? 

— Мою любовь, широкую, какъ море, вмѣстнть не 

могутъ жизни берега. 

-^ Мою любовь, широкую, какъ море,— подчиняясь 
звуку голоса и словамъ, повторилъ задумчиво Сергѣй. 

— Мою любовь, широкую, какъ море...— повто- 



235 



ІІ^ 



рилъ Вернеръ и вдругъ весело удивился: Муська! какъ 
ты еще молода! 

Вдруп> близко, у самаго уха Вернера, послышался 
горячій, задыхающійся шепотъ Цыганка: 

— Баринъ, а баринъ. Лѣсъ-то, а? Господи, что же 
это! А тамъ это, что, гдѣ фонарики, вѣшалка, что ли? 

Что же это, а? 

Вернеръ взглянулъ: Цыганокъ маялся предсмерт- 

нымъ томленіемъ. 

— Надо проститься...— сказала Таня Ковальчукъ. 

— Погоди, еще приговоръ будутъ читать,— отвѣ- 
тилъ Вернеръ.— А гдѣ Янсонъ.^ 

Янсонъ лежалъ на снѣгу и возлѣ него съ чѣмъ-то 
возились. Вдругъ остро запахло нашатырнымъ спир- 

томъ: 

— Ну что тамъ, докторъ.^ Вы скоро.^ — спросилъ 

кто-то нетерпѣливо. 

• — Ничего, простой обморокъ. Потрите ему уши 
снѣгомъ. Онъ уже отходитъ, можно читать. 

Свѣтъ потайного фонарика упалъ на бумагу и 
бѣлыя безъ перчатокъ руки. И то и другое немного 
дрожало; дрожалъ и голосъ: 

— Господа, можетъ быть, приговора не читать, 
вѣдь вы его знаете? Какъ вы? 

— Не читать, — за всѣхъ отвѣтилъ Вернеръ и фо- 
нарикъ быстро погасъ. 

Отъ священника также всѣ отказались. И темный 
широкій силуэтъ молча и быстро отодвинулся въ 
гл^^бь и исчезъ. Повидимому разсвѣтъ наступалъ: 
снѣгъ побѣлѣлъ, потемнѣли фигуры людей, и лѣсъ 
сталъ рѣже, печальнѣе и проще. 

— Господа, идти надо по-двое. Въ пары становитесь, 
какъ хотите, но только прошу поторопиться. 

Вернеръ указалъ на Янсона, который уже стоял ь 
на ногахъ, поддерживаемый двумя жандармами: 

— Я съ нпмъ. А ты, Сережа, бери Василія. Идите 
впередъ. 

— Хорошо. 



236 



— Мы съ тобою, Му сечка?— спросила Ковальчукъ — 

Ну, поцѣлуемся. 

Быстро перецѣловались. Цыганокъ цѣловалъ крѣпко, 
такъ что чувствовались зубы; Янсонъ мягко и вяло, 
полураскрытымъ ртомъ,— впрочемъ, онъ, кажется, и 
не понималъ, что дѣлаегь. Когда Сергѣй Головинъ 
и Каширинъ уже отошли на нѣсколько шаговъ, Ка- 
ширинъ вдругъ остановился и сказалъ громко и от- 
четливо, но совершенно чужимъ, незнакомымъ голо- 

сомъ: 

— Прощайте, товарищи! 

— Прощай, товарищъ— крикнули ему. 

Ушли. Стало тихо. Фонарики за деревьями оста- 
новились неподвижно. Ждали вскрика, голоса ка- 
кого-нибудь шума,— но было тихо тамъ, какъ и здѣсь, 
и неподвижно желтѣли фонарики. 

— Ахъ, Боже мой! — дико прохрипѣлъ кто-то. 
Оглянулись: это въ предсмертномъ томленіи маялся 
Цыганокъ.— Вѣшаюгь! 

Отвернулись, и снова стало тихо. Цыганокъ маялся, 

хватая руками воздухъ: 

— Какъ же это такъ! Господа, а? Мнѣ-то одному, 
что ль? Въ компаніи-то оно веселѣе. Господа! Что 

же это? 

Схватилъ Вернера за руку слшмающими и распадаю- 
щимися, точно играющими пальцами: 

— Баринъ, милый, хоть ты со мной, а? Сдѣлай 
милость, не откажи! 

Вернеръ, страдая, отвѣтиль: 

— Не могу, милый. Я съ нилгь. 

— Ахъ ты. Боже мой! Одному, значить. Какъ же 

это? Господи! 

Муся шагнула впередъ и тихо сказала: 

— Пойдемте со мной. 

Цыганокъ отшатнулся и дико выворотилъ на нее 

бѣлки: 

— Съ тобою? 

— Да. 



237 



ш 



щѵ 



: і 



— Ишь ты. Маленькая какая! Ане боишься? А то 
ужъ я одинъ лучше. Чего тамъ! 

— Нѣтъ, не боюсь. 
Цыганокъ оскалился. 

— Ишь ты! А я вѣдь разбойникъ. Не брезгуешь.^ 
А то лучше не надо. Я сердиться на тебя не буду. 

Муся молчала ивъслабомъ озареніи разсвѣталицо 
ея казалось блѣднымъ и загадочнымъ. Потомъ вдругъ, 
быстро подошла къ Цыганку и, закинувъ руки ему 
за шею, крѣпко поцѣловала его въ губы. Онъ взялъ ее 
пальцами за плечи, отодвинулъ отъ себя, потрясъ — и 
громко, чмокая, поцѣловалъ въ губы, въ носъ, в ъ глаза. 

— Идемъ! 

Вдругъ ближайшій солдатъ какъ-то покачнулся и 
разжалъ руки, выпустивъ ружье. Но не наклонился, 
чтобы поднять его, а постоялъмгновеніе неподвижно, 
повернулся круто и, какъ слѣпой, зашагалъ въ лѣсъ 
по цѣльному снѣгу. 

— Куда ты.? — испуганно шепнулъ другой. — 
Стой! 

Но тотъ все также молча и трудно лѣзъ по глу- 
бокому снѣгу; должно быть наткнулся на что-нибудь, 
взмахнулъ руками и упалъ лицомъ внизъ. Такъ и 
остался лежать. 

— Ружье подыми, кислая шерсть! А то я подыму! — 
грозно сказалъ Цыганокъ. — Службы не знаешь! 

Вновь хлопотливо забѣгали фонарики. Наступала 
очередь Вернера и Янсона. 

— Прощай, баринъ! — громко сказалъ Цыганокъ. — 
На томъ свѣтѣ знакомы будемъ, увидишь когда, не 
отворачивайся. Да водицы когда испить принеси — 
жарко мнѣ тамъ будетъ. 

— Прощай. 

— Я не хочу— сказалъ Янсонъ вяло. Но Вернеръ 
взялъ его за руку и нѣсколько шаговъ эстонецъ про- 
шелъ самъ; потомъ видно было — онъ остановился и 
упалъ на снѣгъ. Надъ нимъ нагнулись, подняли его 
іі понесли, а онъ слабо барахтался въ несущихъ его 



238 



рукахъ. Отчего онъ не кричалъ.? Вѣроятно забылъ, 
что у него есть голосъ. 

И вновь неподвижно остановились желтѣющіе фо- 
нарики. 

— А я, значитъ, Мусечка, одна— печально сказала 

Таня Ковальчукъ.— Вмѣстѣ жили, и вотъ... 

— Танечка, милая... 

Но горячо вступился Цыганокъ. Держа Мусю за 
руку, словно боясь, что еще могутъ отнять, онъ за- 
говорилъ быстро и дѣловито: 

— Ахъ, барышня! Тебѣ одной можно, ты чистая 
душа, ты куда хочешь, одна можешь.. Поняла.? А я 
нѣтъ. Яко ' разбойника...— понимаешь?— Невозможно 
мнѣ одному. Ты куда, скажутъ, лѣзешь, душегубъРЯ 
вѣдь и коней воровалъ, ей-Богу! А съ нею я какъ... 
какъ со младенцемъ, понимаешь. Не поняла.^ 

— Поняла. Что же, идите. Дай, я тебя еще по-. 

цѣлую, Мусечка. 

— Поцѣлуйтесь, поцѣлуйтесь,— поощрительно ска- 
залъ женщинамъ Цыганокъ.— Дѣло ваше такое, нуж- 
но проститься хорошо. 

Двинулись Муся и Цыганокъ. Женщина шла осто- 
рожно, оскользаясь и, по привычкѣ, поддерживая 
юбки; и крѣпко, подъ руку, остерегая и нащупывая 
ногою дорогу, велъ ее къ смерти мужчина. 

Огни остановились. Тихо и пусто было вокругъ 
Тани Ковальчукъ. Молчали солдаты, всѣ сѣрые въ 
безцвѣтномъ и тихомъ свѣтѣ начинающагося дня. 

— Одна я— вдругъ заговорила Таня и вздохнула.— 
Умеръ Сережа, умеръ и Вернеръ, и Вася. Одна я. Сол- 
датики, а солдатики, одна я. Одна... 

Надъ моремъ всходило солнце. 

Складывали въ ящикъ трупы. Потомъ повезли. 
Съ вытянутыми шеями, съ безумно вытаращенными 
глазами, съ опухшимъ синимъ языкомъ, который 
какъ невѣдомый ужасный цвѣтокъ, высовывался среди 
губъ, орошенныхъ кровавой пѣной — плыли трупы 
назадъ, по той же дорогѣ, по которой сами, живые. 



239 






пришля сюда. II такъ же былъ мягокъ и пахучъ ве- 
сенній снѣгъ, и такъ же свѣжъ и крѣпокъ весенній 
воздухъ. И чернѣла въ снѣгу потерянная Сергѣемъ, 
мокрая, стоптанная калоша, 

Такъ люди привѣтствовали восходящее солнце. 



ш" 



240 



ля&&5:г_ 



1 







^, 



Шо гіе Лапеіго 



<^^^ 






-г^-Д,_>. ѴГ_/ -^-^ 






(•і •^^*-*^''^ 






,і»і.*-'^: 










ТП^^: --- 






>1 ^. 




Ш'^. 



ѵ>-ѵ^г^'-^^ 



'^М 



^!^^^ -^^^ 



тзй 



^^^т 



Ш.-^.тт 










Яі 



• '^й:- 



^ ^І